«Я будто звоню из нацистской Германии в блокадный Ленинград» «Медуза» проследила историю нескольких семей, оказавшихся по разные стороны фронта, и выяснила, как они живут на пятый год вторжения
Мы говорим как есть не только про политику. Скачайте приложение.
Война разрушила много близких связей. В некоторых семьях, живущих по обе стороны российско-украинской границы, разногласия начались еще в 2014 году, после Донбасса и Крыма; во многих отношения полностью оборвались после 24 февраля. «Медуза» проследила несколько таких семейных историй.
Внимание, в этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его. Имена героев изменены.
Аудиоверсию этого текста слушайте на «Радио Медуза»
«Мама переживает за нас. Но донатит людям, которые сбрасывают бомбы нам на головы»
История Марты из Киева — и ее родителей из Крыма
Летом 2025 года киевлянка Марта поехала в отпуск в Грузию — одну из немногих стран, куда ее родители-крымчане Татьяна и Сергей могут въехать по российским паспортам и без визы. К тому моменту они не виделись с дочерью уже шесть лет.
До 2019-го Марта и ее муж Олег старались навещать родителей раз в год. Позже, из-за коронавируса, а затем полномасштабного российского вторжения, такие поездки стали невозможны.
Своего единственного внука Славу бабушка и дедушка в последний раз видели шестимесячным. За тем, как рос ребенок, они следили онлайн, сказки ему читали по скайпу и вайберу. Перед встречей в Грузии шестилетний Слава волновался. Но он сразу узнал Татьяну и Сергея и «бросился к бабушке на руки», вспоминает Марта.
У Сергея больное сердце, а из-за проблем с суставами ему бывает тяжело ходить. Марта переживает, что здоровье отца может ухудшиться, и еще сильнее ценит любую возможность увидеться лично.
Мы все плакали от радости! Встреча была очень теплой. Мы провели вместе около недели: гуляли, ходили на пляж, много разговаривали, старались не затрагивать политические темы. Все прошло тихо-спокойно. Хотя, конечно, папа пытался обсуждать политику. Без этого никак.
Такие разговоры с родителями Марте неприятны. Она считает, что Россия проложила не только физическую границу между ней и близкими, но и «ментальную»: «Родители, к сожалению, поддерживают войну… Как я узнала, мама даже подписала обращение к Путину с просьбой защитить Украину — не помню только, от кого именно».
По ее словам, Татьяна и Сергей всегда были последовательны в своих взглядах. Долгое время семья жила в крупном городе в центральной части Украины. Родители отца — коренные крымчане, родственники по материнской линии — с востока Украины, но все они всегда «считали себя русскими».
До десятого класса Марта не задумывалась, почему в ее свидетельстве о рождении записано «русская», — она думала, что то же самое указано у всех. Однажды Марта листала классный журнал и увидела, что все ученики, кроме нее самой и еще одной девочки, записаны как украинцы. «Я тогда удивилась, что большинство родителей моих одноклассников, живя в УССР, считали себя украинцами и записали своих детей украинцами».
Работа ее родителей всегда была связана с русскоязычной культурой. Марта называет их «идейными»: Сергей и Татьяна организовывали события, открыли фонд и были известными в своей сфере специалистами (собеседница «Медузы» попросила не называть их профессию).
«К ним приезжали [коллеги] из России и Беларуси, все прекрасно общались. Местные власти с большим удовольствием в этом всем участвовали. О войне тогда никто не думал», — рассказывает Марта.
Родители воспитывали дочь, по ее выражению, «в прорусском духе». В семье «принципиально» не говорили по-украински, и за плохие оценки по этому предмету Марту никогда не ругали. Даже наоборот, вспоминает она: родители посмеивались и жалели ее. «Бедной детке приходится этому учиться», — пересказывает Марта их разговоры:
У нас в семье было даже презрение к украинской культуре, например к вышиванкам. Хотя справедливости ради надо сказать, что мои родители голосовали за независимость Украины, когда [в 1991 году] проводился референдум. Просто потом разочаровались и жаловались, что «страну разворовали», и украинизация проводилась, по их мнению, слишком навязчиво.
В юности Марта разделяла взгляды родителей и считала себя «очень прорусской». А в 2010 году, когда ей было 23, вышла замуж и переехала из родного города в центральной Украине в Киев. Там по работе Марте пришлось говорить на украинском, и ей это понравилось, хотя поначалу язык давался нелегко.
Однажды на корпоративный праздник ей понадобилось надеть вышиванку, и Марта осознала, что чувствует себя именно украинкой:
Я родилась и выросла в этой стране, я больше не хочу считать себя русской. Сейчас я владею украинским языком в совершенстве, как и положено украинке, хотя в быту продолжаю говорить по-русски. Культура, которая у меня дома высмеивалась, мне нравится! И вышиванки я с тех пор так и ношу.
Родители тогда немного иронизировали над Мартой, «подкалывали из-за вышиванок», но в целом приняли ее изменившиеся взгляды.
По словам Марты, Сергей и Татьяна всегда мечтали переехать в Россию, но долго не решались: в их родном городе у обоих сложилась карьера. После аннексии Крыма в 2014 году родители Марты подумали, что теперь им будет лучше в России, и переехали в крупный российский город. А еще через пару лет решили обосноваться в Симферополе: южный климат больше подходил Сергею из-за его проблем со здоровьем.
После того как 24 февраля 2022 года российские войска вошли в Украину, родные не общались неделю.
Потом Татьяна все же написала дочери. У Марты до сих пор хранятся те сообщения:
Мама тогда написала: «Доченька, мы очень за вас волнуемся, но потерпите немножко, вас пришли освобождать». Я ответила: «Мама, ты что-то путаешь». Она тогда спросила: «Неужели вам нравится жить с Зелей [Владимиром Зеленским] и фашистами?!» — «Да, мама, прикинь, мне нравится жить в моей стране, с этим президентом. Сами его выбрали — сами и снимем, если будет надо».
А папа стал рассказывать, что у нас по улицам ходят фашистские марши. «Где? Я живу на этих улицах и фашистские марши не вижу». На это папа ответил, что эти марши «ходят тайно». Я сказала, что «тайно уж как-то переживу».
Разговор с родителями ее «пошатнул». «Я не могла понять, почему у людей могут быть настолько мозги набекрень. Я пыталась что-то объяснять — и поняла, что это бесполезно. Они общались со мной фразами из методички».
Психотерапевт объяснил Марте, что родители в возрасте вряд ли будут готовы изменить свои взгляды и для нее самой лучше принять это. Муж тоже советовал не разрушать отношения с родными. Она решила прислушаться.
Со временем риторика Татьяны и Сергея немного изменилась. Летом 2025 года отец Марты сказал, что России «надо было подождать, пока Украина сама нападет, а то теперь получается, что в глазах всего мира РФ агрессор». Тогда же Сергей признался дочери, что разочаровался в Путине: у него «разбились розовые очки», «война выгодна олигархической верхушке» — а украинцы, «возможно, не так уж и хотят освобождения, если война длится уже столько лет».
«Но в Бучу они до сих пор не верят, — добавляет Марта. — Мама, насколько я знаю, донатит русской армии. Кажется, госпиталям для раненых солдат. Она переживает за нас, но, к сожалению, не осознает, что донатит людям, которые сбрасывают бомбы нам на головы».
Марта с тоской вспоминает время, когда между ней и родителями было всего несколько часов пути на автобусе и никаких границ.
Мы с мамой регулярно переписываемся. Я ее очень люблю и чувствую ее любовь. Я верующая, а Христос учил не делить людей на иудеев и эллинов. Да и обиды ничего не решат — будут только отнимать силы. А их я лучше направлю на зарабатывание денег, которые помогут нам с родителями еще где-нибудь увидеться.
Сергей и Татьяна отказались говорить с «Медузой» из страха, что интервью может им навредить. После этого мать Марты написала ей: «Что я могу им [журналистам] сказать, кроме того, что можешь сказать и ты? Скучаем, тоскуем, хотим ездить друг к другу, а не в нейтральную страну».
В мае 2026 года Марте и ее родителям снова удалось встретиться за границей. На этот раз, по словам Марты, они с отцом ссорились:
Папина риторика вернулась к тому, что «мы напали первыми, потому что это вы собирались на нас напасть» и «в Киеве у власти фашисты». Его было тяжело остановить, я тоже эмоционировала.
Однажды мама во время ссоры встала на колени и сказала: «Ну прекратите это!»
«Они живут в другой информационной реальности — и она сильнее любых наших аргументов»
История Николая из Мариуполя — и его мамы и тети из Донецка
«Ничего, потерпите, пересидите — зато скоро встретимся! Будем снова ездить друг к другу по трассе [без КПП]», — писала мариупольцу Николаю его тетя Лариса из Донецка.
Это сообщение Николай получил в начале марта 2022 года. Мариуполь тогда был в блокаде, российские войска атаковали его с земли, воздуха и моря. Николай вместе с женой Катериной и двухлетним сыном Вадиком укрывался в подвале дома в центре города.
Николаю тогда показалось, что тетя уверена: исход войны предрешен — в пользу России. В первые дни вторжения никто не знал, насколько жестоко проходил захват Мариуполя. «По-человечески я могу понять Ларису, — говорит Николай. — Думаю, тетя говорила без задней мысли. Просто радовалась, что, как ей казалось, скоро мы снова сможем [регулярно] видеться».
Спасением из Мариуполя Николай, его жена и сын обязаны матери Николая Оксане, которая тоже живет в Донецке. Когда в Мариуполе уже не было связи, она чудом дозвонилась до сына и рассказала, что можно эвакуироваться на подконтрольную Киеву территорию Украины.
«Если бы не мама, мы бы не узнали, что украинские власти запланировали на 15 марта зеленый коридор», — говорит Николай.
Он родился в Донецке и жил там до 30 лет. В 2016 году женился на Катерине — она из Мариуполя — и переехал в ее родной город, потому что забирать жену в оккупированный Донецк не хотел:
Мы с Катей начали встречаться в начале 2015 года, и обстрелы в Донецке тогда случались часто. В 2016-м ситуация стала терпимой, но я не хотел, чтобы жена жила в условиях постоянного риска. Да и в целом в «ДНР» стало ощутимо хуже.
Решение сына переехать в Мариуполь мать, по его словам, приняла спокойно. После этого Николай и Оксана регулярно созванивались и так же легко, как и раньше, находили темы для разговоров.
В последний раз Оксана гостила у сына в 2020-м, как раз перед пандемией. Николай помнит, как они вдвоем гуляли по рождественской ярмарке, которую в Мариуполе ежегодно устраивали возле драмтеатра (через два года от российского удара там погибнут мирные жители).
С тетей Ларисой Николай не виделся еще дольше, чем с мамой. «В 2019-м мы приехали в Донецк на месяц и жили у моей бабушки. Общались хорошо и тепло, планировали туда приезжать периодически, но не срослось».
Из-за пандемии власти самопровозглашенной ДНР закрыли дорогу между Донецком и Мариуполем. С 2020 года семья Николая больше не виделась с донецкими родственницами, а в 2023-м он, его жена и сын уехали от войны в Европу.
Делиться чувствами по поводу войны, пережитых бомбардировок и потери дома Николай не готов ни с матерью, ни с тетей. Он не уверен, что «с той стороны обойдется без лишних эмоций и комментариев».
Лариса, например, может запросто процитировать Путина: «Владимир Владимирович сказал, что, если драка неизбежна, надо бить первым». Для нее совершенно естественно то восприятие [реальности], которое принято там. На День Победы она мне прислала в телеге картинку с поздравлением, на которой был российский флажочек. Лариса просто не задумывается, что мы с женой можем воспринимать ситуацию иначе, чем она.
Николай видит в этом скорее простодушие, чем «пассивно-агрессивное навязывание» своей точки зрения, поэтому старается игнорировать подобные сообщения от тети.
Конечно, войну как таковую ни мама, ни Лариса не поддерживают. В самые первые дни они были в шоке. Помню, Лариса сказала: «Такой ценой победа нам не нужна». Но ведь даже в этой фразе уже есть разделение на «мы» и «вы»… А мама постепенно стала склоняться к мысли, что если Донбасс «терпел восемь лет», то закономерно, что и Украине придется «потерпеть».
Николай вспоминает, что летом 2014 года в уже захваченном пророссийскими силами Донецке было «реально страшно: летало отовсюду и везде». Затем бои стали происходить реже, и бо́льшая их часть сосредоточилась на линии соприкосновения. По словам Николая, их было слышно и в Мариуполе.
Но я вижу огромную разницу между этими стычками и фразой «восемь лет бомбили Донбасс». И уж тем более это несравнимо с тем, что последние четыре с половиной года происходит по всей Украине. Когда сейчас [некоторые жители Донецка и Луганска] говорят, что Донбасс «восемь лет бомбили», я думаю: ребята, вы сами-то в это верите?
До событий 2014 года Николай и Оксана иногда обсуждали политику. Правда, тогда он был, по его собственным словам, «агрессивно пророссийским» — а мать, наоборот, пыталась объяснить ему, что Украина ничем не хуже России.
Евромайдан, который Оксана восприняла довольно спокойно, «потряс» Николая. Он испугался, что революция приведет к гражданской войне. Объяснение тем событиям Николай искал у прокремлевских блогеров, чьи рассуждения тогда оказались созвучны тому, что думал он сам. Николай признается, что именно с его подачи за этими блогерами начала следить и Оксана. «Тогда наши политические взгляды стали совпадать».
Когда бои начались уже в самом в Донецке, Николай впервые усомнился в своих убеждениях. «Так ли правы те, кто это [пророссийскую пропаганду] пишет, и так ли прав я, который им верит?» — вспоминает он ход своих мыслей в то время.
Николай начал прислушиваться к мнению противоположной стороны, принялся читать проукраинских блогеров и российскую независимую прессу. По его словам, он нашел в этих текстах «здравое зерно». Чем больше Николай читал, тем сильнее убеждался, что в прокремлевской риторике «полно логических пробелов».
С этими открытиями он пришел к матери — и попытался объяснить ей, что «если бы не вмешательство России, все в Донецке со временем затихло бы».
Я говорил, что в гибридных войнах используются уже существующие конфликты и точки разделения между людьми. Мама же считала причиной событий 2014-го внутренние противоречия между украинцами, а не влияние внешних сил. Она тогда вспоминала и легендарную «колючую проволоку» [Юлии] Тимошенко, и другие старые обиды [между украинцами]. Говорила, что в Украине все «зрело давно».
Николай сразу решил не портить отношения с матерью и тетей. «Они живут в другой информационной реальности — и она сильнее любых наших аргументов», — считает он.
Сейчас родственники вообще не обсуждают политику и войну, а если и говорят про жизнь в Донецке, то только о быте. Оксана и Лариса, по словам Николая, не расхваливают условия, в которых живут, но и не жалуются. О том, как было «при Украине», они особо не вспоминают, потому что «прошло много лет».
Полтора года назад Лариса начала предлагать семье Николая вернуться из Европы и жить в Мариуполе.
«Говорила, что [российские] власти забили на Донецк и что все деньги и силы уходят на Мариуполь, — вспоминает Николай. — Она поверила, что город отстраивается, что там стало лучше, и пыталась до меня это все донести, не понимая, почему мы не хотим возвращаться».
Николай с женой пытались донести свою точку зрения до Ларисы, но у них не вышло. Больше к этой теме они не возвращались. «У нас здесь [в эмиграции] хватает проблем, которые нужно решать. Нужно строить жизнь самостоятельно, не оглядываясь на чужое мнение — даже на мнение близких», — говорит Николай.
Лариса и Оксана уверены, что Донецк останется под контролем России. Сейчас и сам Николай потерял надежду, что ВСУ в ближайшее время войдут в его родной город.
Конечно, я скучаю. Но когда мы говорим о возвращении… Мы ведь хотим вернуться не «туда», а в «тогда». А этого «тогда» уже не будет, Донецк теперь другой, и эта мысль немного остужает мой ностальгический пыл.
В Украине у Николая остался еще и младший брат, он живет на территории, подконтрольной ВСУ. В конце 2025 года его призвали в украинскую армию. Оксана, по словам Николая, старается лишний раз не думать об этом — очень переживает за жизнь и здоровье младшего сына. То, что брат Николая сражается за Украину, в семье не обсуждают.
«Мой дом ограблен, сейчас там бардак и свалка»
История жены Николая Катерины, у которой в Мариуполе осталась тетя
Осенью 2021-го Катерина и их с Николаем сын Вадик, которому тогда было два года, высадили вокруг своего частного дома в Мариуполе много цветов: ирисы, крокусы, тюльпаны, гиацинты. Катерине хотелось, чтобы на их участке было красиво и приятно отдыхать и гулять с ребенком.
Цветы должны были распуститься весной 2022-го. В марте Катерина, Николай и Вадик эвакуировались из осажденного города, сейчас они живут в Европе. Но в мыслях Катерина то и дело возвращается к семейному дому: «Этот дом строил еще дедушка, на земле прадедушки, полностью за свои средства. Дом был его мечтой».
В последние годы перед войной Катерина заинтересовалась историей своего рода и «ощутила сильную связь» с Мариуполем.
Я вдруг осознала, что мои предки ходили по этим же улицам, гуляли в том же парке, где и я. Они построили дом, где я жила, — и его стены были их вкладом в том числе и в мое будущее. А сейчас я себя чувствую от этого всего оторванной — от улиц, листвы на деревьях, закатов, даже воздуха. Всего, что дорого моей душе.
Уезжать из Мариуполя не по своей воле, а из-за войны Катерине было очень тяжело. «Когда не можешь нормально с домом попрощаться, ситуация оставляет совершенно другой эмоциональный след», — говорит она. И добавляет, что не взяла с собой в эмиграцию почти никаких памятных вещей.
Вернуться в Мариуполь, пока он оккупирован, значит лишить сына будущего, считает Катерина. «Это было бы преступлением по отношению к нему. Мариуполь остается городом, где идут боевые действия, и находиться там попросту опасно, не говоря уже о том, как там сейчас живут люди».
От знакомых она слышала, что в городе трудно найти работу и что туда приехало много людей, «которые творят беспредел». «Люди друг на друга доносят, если у соседа другая точка зрения на то, кто должен быть у власти. Школьников одевают в военную форму на праздники, хотя эти дети и так пережили войну. В Мариуполе плохо с медициной, горы мусора, нет порядка».
Из родственников в Мариуполе у нее осталась только тетя — Алена. В последний раз они виделись накануне эвакуации. Катерина с Николаем и Вадиком тогда укрывалась от обстрелов в доме друзей, неподалеку от квартиры Алены. В те дни тетя и племянница заботились друг о друге: Катерина приносила Алене продукты, которые еще удавалось достать, а когда в городе уже нельзя было найти хлеба, Алена кормила племянницу оладьями. «Мы тогда очень тепло посидели: поговорили о бабушках, прабабушках», — вспоминает Катерина.
Перед тем как эвакуироваться из Мариуполя, она оставила тете ключи от их с Николаем дома. А летом 2022 года написала Алене и попросила ее узнать, в каком состоянии находится оставленное жилье. Но не получила в ответ ничего существенного:
Про наш дом мне почему-то подробно рассказала не тетка, а знакомые. Один мальчик сходил туда, все пофоткал. Может, Алена не готова была фотографировать в силу преклонного возраста?.. А тот знакомый даже помог переправить сюда [в Европу] некоторые памятные вещи, например первую погремушку сына.
Однажды Алена написала Катерине, что российские власти ремонтировали крыши поврежденных зданий и предлагали бесплатный шифер. Чтобы его получить, необходимо было показать документы на дом, которые Катерина забрала с собой в Европу.
Что мне было делать с этой информацией? Бежать за несколько тысяч километров за шифером, который раздают оккупанты? Я пыталась объяснить тетке, что точно не пройду фильтрацию, а она назвала это чушью.
Переписки между родственницами и раньше не были частыми, а с тех пор стали совсем редкими и, как описывает Катерина, «сухими». Несколько раз Алена предлагала ей «сохранить дом», просила выслать документы на него, не объясняя, кому и для чего они нужны.
Оккупационные власти Мариуполя регулярно публикуют списки «бесхозной» недвижимости, которая переходит в муниципальную собственность, если не объявляются собственники. Катерина предполагает, что Алена «куда-то ходила» и пыталась сохранить за родственниками права на дом. Она уверена, что у тети не было никаких корыстных целей. К тому же Катерина сама предлагала Алене пользоваться огородом и даже жить в доме, но та отказалась.
Хотя Катерина и верила, что Алена старалась ей помочь, документы она не отправила — просто не хотела, чтобы они попали в руки оккупационным властям. «Она так и не поняла, почему я не могу ни выслать документы, ни приехать лично. Она будто не верит в опасность, говорит: „Что ты такое несешь? Тебя никто не посадит“ и все такое в этом духе», — рассказывает Катерина.
К моменту публикации этого текста родственницы не созванивались и не переписывались больше года. Катерина говорит:
Россия начала стравливать людей еще в 2014 году. Стали разрушаться семьи. Особенно это касается таких семей, как наша — когда кто-то остался в оккупации, а кто-то уехал. В нормальной жизни такого быть не должно. Страшно, что территориальный спор между Россией и Украиной зашел так далеко. Не знаю, когда и как мы могли бы увидеться с теткой. Но эта встреча не может состояться на [оккупированной] территории Донбасса.
Долгое время Катерина изучала списки «бесхозного» жилья, проверяя, не попал ли в них ее дом, но в последние месяцы перестала. «Я приняла мысль, что рано или поздно наш дом кто-то отберет и я ничего не смогу с этим сделать. А причинять себе боль еще раз не хочу», — объясняет она.
Свежие новости о доме Катерине по-прежнему передают знакомые: «Сейчас там гуляет ветер — все разграблено, бардак и свалка. А сорняки погубили все высаженные мной цветы. Ни крокусов, ни гиацинтов. Ничего там не растет».
«Надеюсь, папа будет жив, когда кончится война»
История Александры из Крыма — и ее родителей из Днепропетровской области
В конце лета 2021 года жительница аннексированного Крыма Александра сделала рисунок: ворон, сидящий на черепе, а вокруг — ярко-огненный закат. Она показала его отцу, и тот сказал: «Ну да, ворон. Будет война». «Я говорю ему: „Папа, что ты сочиняешь?!“» — рассказывает Александра.
Спустя полгода она приехала в гости к родителям в Днепропетровскую область. Ночь на 24 февраля 2022-го Александра провела с сестрой в больнице, за новостями она не следила. Утром, выйдя на улицу, они увидели огромные очереди у банкоматов. «Кто-то сказал, что началась война, — вспоминает Александра. — Я была в шоке. Подумала: неужели такое возможно?»
Александра родилась в Украине. Когда ей было семь, они с родителями переехали в Соликамск Пермского края. «Я выросла в России. Мне очень тяжело определить, что именно — моя родина. Как Украину, так и север я считаю своим домом. Для меня русские и украинцы — это один народ», — говорит она. И добавляет, что, хотя думает на русском, с родителями говорит на суржике.
Своего отца Александра называет патриотом. После девяти лет «на севере» — так в семье называют Пермский край, — они вернулись в Украину. По словам Александры, отец настолько сильно хотел обратно на родину, что отказался от карьеры.
В Украине Александра заново выучила язык. В 2013 году она вышла замуж за крымчанина и уехала жить на полуостров. В марте 2014-го Россия аннексировала Крым, и Александра с мужем получили российские паспорта.
Собеседница «Медузы» вспоминает, что ее отец «очень болезненно пережил» захват Крыма Россией. «Ему важно, чтобы Украина осталась Украиной», — говорит она. Тем, что дочь приняла российское гражданство, отец тоже был недоволен. Но они старались это не обсуждать, чтобы не ссориться. Сама она спокойно отнеслась к тому, что у нее новый паспорт.
После начала полномасштабной войны Александра еще полгода провела у родителей, а затем вернулась в Крым. Чем дольше шла война, тем тяжелее ей становилось поддерживать связь с отцом. «Даже был период, когда мы несколько месяцев вообще не общались, потому что он считал, что я предатель, что я должна развестись и вернуться».
Ее муж всегда придерживался пророссийских взглядов. Спустя время они действительно развелись. «Но дело было не в политике», — уточняет она.
С разводом исчезла только одна из причин ее конфликта с отцом. «Я против войны как таковой — это дикость. Надо было договариваться. Все это связано с каким‑то бизнесом, дележкой территории, а патриотизм — это просто красивая упаковка, чтобы объяснить, зачем гибнут люди. Папа же считает, что воевать нужно, потому что Украина должна защищаться», — объясняет Александра. Чтобы не портить отношения, они с родителями договорились не обсуждать политику.
Родители говорят ей, что в их районе Днепропетровской области нет обстрелов, но время от времени отключают электричество. Из-за этого отец заболел пневмонией в больнице, куда лег для операции на сердце.
«Надеюсь, папа будет жив, когда кончится война. Я каждый день думаю об этом, стараюсь как-то себя успокоить. Если будет совсем плохо с ним, мне придется ехать помогать маме. Ведь я даже денег ей напрямую не могу перевести — меня сразу арестуют за то, что помогаю Украине», — говорит Александра.
Она перебирает варианты, как лучше всего добраться до Украины. «Возможно, если я туда уеду, обратно не вернусь. Еще момент: у меня дети. Взять их с собой страшно, но и без них остаться тоже страшно», — рассуждает Александра.
При этом родители не очень хотят общаться с дочерью, а с тех пор как их сын, старший брат Александры, пошел служить в ВСУ, вообще боятся лишний раз с ней говорить. Больше всех Александра переписывается с младшим братом — он рассказывает ей, как дела у семьи.
Родители не выходят на связь уже больше двух месяцев. Как и старший брат Александры, военнослужащий ВСУ.
«Тетя говорит: у меня ракеты летают над головой. А у меня такое чувство, что это я их пускаю»
История Светланы, которая родилась в семье россиянина и украинки и живет в России. Ее отец всегда любил Украину и не смог принять войну
Отец Светланы — россиянин. Он служил в железнодорожных войсках на северо-западе Украины и там же встретил свою будущую жену, мать Светланы. Они познакомились на танцах — и больше не расставались. По словам Светланы, ее отец всегда считал Украину своим домом:
Украина стала ему родной, потому что мамина семья его очень полюбила и всячески помогала моим родителям. Такого гостеприимства и открытости папа больше нигде не встречал, даже в собственной семье. До последнего дня своей жизни он говорил с [украинскими] родственниками и друзьями только на русском. Украинский он так и не смог выучить, и его в этом никогда не упрекали. Ему отвечали кто на русском, кто на украинском, и все друг друга понимали.
Родители Светланы уехали из Украины спустя девять месяцев после ее рождения: родственники по линии отца настойчиво звали его обратно. Они жили рядом с крупным городом, где, по их мнению, у молодой семьи было больше возможностей. После переезда в Россию в семье родился младший брат Светланы.
Собеседница «Медузы» рассказывает, что несмотря на обещания родственников отца, им жилось тяжело: «Папа с мамой выживали как могли и умели. Никто им ни в чем не помогал». Родные матери присылали из Украины посылки с продуктами, которые в семье, по словам Светланы, ждали «как манну небесную». Родители так и не вернулись жить в Украину, почему — Светлана сама не понимает. Но говорит, что теперь ее мать об этом «очень сильно жалеет»:
В детстве мама каждый год на все лето отвозила нас с братом к бабушке с дедушкой в Украину. А когда я стала постарше, даже поехала к ним одна на весенние каникулы. Я очень любила и люблю Украину. В моем первом паспорте была записана национальность — украинка.
Помимо бабушки и дедушки, в Украине у Светланы есть другие родственники по материнской линии — двоюродная тетя и ее семья, с которыми у нее всегда были очень близкие отношения. Но затем началась война.
«В тот день мы хотели позвонить тете в Украину на городской телефон, — вспоминает Светлана. — Набираем ее номер, а оператор говорит: „С российского номера идите на хуй“».
Светлана с трудом дозвонилась до тети. Поддерживать связь родственницам удавалось до блокировки в России вотсапа в конце 2025-го. «Даже с VPN так себе работает, да и мобильный интернет тоже», — жалуется она. Созваниваться с украинскими родственниками по-прежнему получается — но гораздо реже, чем раньше.
Во время созвонов Светлане часто бывало стыдно за то, что она «на другой стороне». Она одновременно не понимала, в чем виновата, и чувствовала, что на ней — гражданке России — лежит ответственность за войну.
«Тетя говорит [по телефону]: да, я вот выхожу на огород, у меня ракеты летают над головой. И меня просто разрывает. У меня такое чувство, что это я их пускаю», — рассказывает Светлана.
До 2014-го она, ее родители и брат не следили за политикой. Однако после Евромайдана, аннексии Крыма и начала войны в Донбассе они почувствовали на себе, как работает российская пропаганда. В тот год двоюродная сестра пригласила живущих в России родственников на свою свадьбу в Украине. Но те отказались, так как верили, что в Украине «нацисты преследуют русских». При этом отец Светланы с самого начала резко осуждал аннексию Крыма и действия пророссийских сил в Донбассе.
«Нам с мамой было до фиолетовой звезды, что там происходит. Мы только были уверены, что брать чужие территории неправильно, когда у нас в стране и так своих проблем полный рот», — вспоминает Светлана.
Ее младший брат был единственным в семье, кто поддержал российскую власть в 2014 году. А годы спустя, уже во время полномасштабной войны, его приемный сын подписал контракт с Минобороны РФ. Светлана боится представить, что их украинские родственники об этом узнают.
В отличие от сына и приемного внука, отец Светланы крайне тяжело переживал начало вторжения. По ее словам, он постоянно плакал: «Его буквально разрывало чувство несправедливости и ужаса».
Состояние отца усугубляли конфликты с друзьями, с которыми он разошелся во взглядах. Больше всего боли ему причинил разрыв с родным братом, рассказывает Светлана. Раньше отец возил его на северо-запад Украины к семье жены, обоих принимали очень тепло. А после 24 февраля 2022-го дядя Светланы начал говорить невестке, что ее вместе с родственниками-«бандеровцами» «надо уничтожить».
Отцу Светланы было невыносимо выслушивать подобные заявления и стыдно звонить родственникам жены в Украину. «Он говорил: я чувствую себя так, как будто звоню из нацистской Германии в блокадный Ленинград и пытаюсь объяснить людям, что я здесь ни при чем», — говорит собеседница «Медузы».
У них с отцом была «своя борьба» с теми, кто поддерживал российское вторжение, продолжает Светлана. Например, отец выходил во двор и вытаптывал на снегу слова «Нет войне», пока соседи его освистывали. А когда осенью 2022 года в России объявили «частичную» мобилизацию, он напечатал листовки «Путину требуется пушечное мясо» и ночью расклеил по городу.
Помимо этого, Светлана и ее отец помогали беженцам из Украины, оказавшимся в их регионе. Эта поддержка давала обоим почувствовать, что они «хотя бы что-то делают».
В 2023 году отец Светланы сказал, что ему нужно побыть одному в лесу, «подышать» — и ушел из дома без денег, ключей и телефона. Незадолго до этого он перестал принимать антидепрессанты.
Когда вечером отец Светланы не вернулся, начались масштабные поиски. Спустя два с половиной месяца его тело нашли в лесу. Ему было 65 лет.
Смерть не была насильственной. Мама ездила на опознание, говорила, что, наверное, он умер в тот же день, когда ушел. Может быть, даже во сне. Видимо, наплакался, наорался — и сердце не выдержало.
До 2022 года отец был «человеком-праздником», вспоминает Светлана: «У него всегда лежали стопки билетов на концерты. За год до начала войны он вышел на пенсию и говорил, что впереди — непрочитанные книги, непросмотренные футбольные матчи и жизнь, на которую раньше не хватало сил».
Дочь добавляет, что отец мечтал отметить 50-летие их с матерью свадьбы именно в Украине — там же, где они поженились.
Мать тоже тяжело переживала российское вторжение в свою родную страну, но «в каком-то смысле оказалась сильнее» мужа, считает Светлана: «Но все равно мама постоянно возвращается к мыслям об Украине и говорит, что сейчас уехала бы туда, если бы не война. Говорит, ей бы хотя бы просто там побыть немного».
Помимо родственников, в Украине у Светланы осталась близкая подруга Марина, с которой они общались каждое лето, когда Светлана приезжала в гости к бабушке и дедушке. В регионе, где она живет, «относительно спокойно».
Светлана относится к Марине как к сестре. Они много переписываются — причем Светлана настаивает, чтобы подруги общались на украинском. Так она хочет «поддерживать язык».
Я его специально не учила — так получилось. Я до сих пор хорошо говорю и читаю по-украински, и меня всегда удивляло, почему так. Однажды кто-то подсказал мне, что это потому, что я родилась в Украине и с первой минуты своей жизни слышала украинскую речь.
«Каждый из нас уже живет своей отдельной жизнью»
История Ольги из Энергодара, которая уехала в командировку и больше не вернулась домой
Ольга родом из Тернопольской области, это западная часть Украины. В Энергодаре она оказалась в начале 1980-х — проходила там практику после окончания вуза. Вскоре Ольга встретила Владимира. Пара поженилась, Ольга осталась жить в Энергодаре.
Владимир родился в Украине и никогда не бывал в России, но считал себя русским — потому что его предков переселили на украинские земли еще «при Екатерине», объясняет Ольга. В Энергодаре ей, прежде говорившей только на украинском, пришлось полностью перейти на русский язык. Она отнеслась к этому спокойно и продолжала разговаривать по-русски вплоть до начала войны. Теперь она и все ее близкие, кроме мужа, стали общаться на украинском.
По словам Ольги, бóльшую часть жизни с мужем она не задумывалась о том, что она — украинка, а он — русский. «Правда, его родители называли меня „бандерочкой“, но это было скорее в шутку, тепло».
Впервые Ольга обратила внимание на то, что они с супругом «немного по-разному смотрят на некоторые вещи», в 2014 году, когда Владимир поддержал аннексию Крыма. «Он смотрел российское телевидение и наивно верил пропаганде. Муж не думал, что будет большая война. Считал, что у нас [в украинских медиа] все „перекручивается“. Мы на этой почве постоянно ссорились», — вспоминает Ольга.
Она добавляет, что в 2022-м отношение мужа к России полностью изменилось: сейчас он поддерживает Украину.
У них с Владимиром есть сын и дочь. Они со своими семьями жили недалеко от родителей. Ольге нравилось, что дети и внуки рядом. «Мы регулярно собирались всей семьей. Внуков у меня часто оставляли. У нас были мечты, настоящая жизнь», — рассказывает Ольга.
В середине 2021-го она перевезла в Энергодар свою пожилую мать. Семейный дом в Тернопольской области продали — Ольга не думала, что всего через полгода жить в тыловом регионе будет безопаснее, чем в Запорожской области.
В середине февраля 2022 года Ольга поехала в командировку в Киев (Ольга попросила не указывать, кем она работает). «Я всю жизнь в командировках, все должно было идти, как обычно. Но тогда мне почему-то совсем не хотелось ехать, — рассказывает она. — Я должна была вернуться через четыре недели. Но уже больше четырех лет не могу попасть домой».
Российские войска захватили Энергодар 4 марта 2022 года. С тех пор город в оккупации. Ольга осталась в Киевской области. Ее компания выдала ей комнату в общежитии.
Весной того же 2022-го дети Ольги выбрались из оккупации: сын с женой, ребенком и бабушкой — пожилой матерью Ольги — обосновались в западной части Украины, а дочь с внучкой уехала в Германию. «У нас будто жизнь забрали. Всех раскидало по миру», — говорит Ольга.
Ее мать не успела привыкнуть к Энергодару и очень жалела, что они с Ольгой продали дом в Тернопольской области. «Это все подорвало ее здоровье, у нее случился инсульт. А до войны была шустрая, бегала еще», — рассказывает Ольга. В феврале 2025-го ее мать умерла.
Владимир, хоть и пересмотрел свое отношение к России, когда началась полномасштабная война, все же решил остаться в родном городе. Он не захотел бросить квартиру и дачу, которую сам благоустраивал, — боялся, что оккупационные власти «все отберут».
Вова сказал: «Останусь, буду тут за всем присматривать. Да и куда мне ехать? Бомжевать я никуда не поеду».
Ольга решила, что жизнь в оккупации не стоит того, чтобы держаться за имущество. «Да, жаль [что пришлось уехать], но я не представляю, что могла бы там делать при нынешних условиях. Пока там не будет Украины, не поеду», — говорит Ольга.
На предложения мужа навестить его хотя бы ненадолго Ольга не соглашается. Сам Владимир боится выезжать из оккупации на подконтрольную Украине территорию — даже ради встречи с детьми и внуками. Его пугает долгая дорога и вероятность многочасовых допросов на обратном пути.
Владимир живет на даче, потому что в городе опасно из-за атак дронов. В селе, где находится загородный дом семьи, с конца апреля нет электричества — приходится пользоваться генератором, но купить для него бензин невозможно.
«Говорит, полная блокада у них, страшно там», — рассказывает Ольга.
Сама она старается отвлекаться от тяжелых мыслей с помощью творчества. Ольга пишет картины, создает алмазные мозаики, вышивает бисером, много читает и ухаживает за небольшим огородом и цветником, которые разбила во дворе общежития.
Мне уже за 60. В этом возрасте начинать все сначала очень тяжело, особенно когда всю жизнь что-то строила, на что-то надеялась, обустраивала быт, зарабатывала, думала, что к пенсии уже готова… Честно, нервы сдают. И слезы часто… Я эти эмоции просто глубоко в себе закопала и живу в режиме ожидания.
Ольга признается, что уже перестала понимать, скучает ли она по мужу, с которым прожила 40 лет. В последний раз они с Владимиром виделись больше четырех лет назад — в день, когда Ольга отправлялась в командировку. Собеседница «Медузы» говорит, что у нее «на душе пустота».
Раньше часто представляла, как мы увидимся, что друг другу скажем. А теперь думаю об этом все реже. Общаемся мы тоже все реже, и только о детях — политических тем избегаем. Каждый из нас уже живет своей отдельной жизнью, общего между нами все меньше. Можно сказать, что мы стали друг другу чужими.
Есть такая мечта: война закончится, несмотря ни на что, мы встретимся, и все будет как прежде. Хочется, чтобы семья побыстрее воссоединилась — мы с мужем, наши дети и внуки.
«Медуза»
(1) Примечание
В украинских документах национальность перестали указывать в 1996-м, когда в стране ввели паспорта независимой Украины. В 2002-м графу окончательно убрали, оставив в свидетельствах о рождении только данные о гражданстве родителей. Из российских паспортов графу «национальность» убрали в 1997-м.
(2) В классном журнале?
Да, эта запись делалась по данным из свидетельства о рождении.
(3) Что за КПП?
Пропускные пункты на трассе между Мариуполем и Донецком, по которой до 2014 года можно было свободно доехать за полтора часа. После начала боевых действий в Донбассе военные самопровозглашенной ДНР на КПП стали контролировать движение по трассе, досматривать автомобили и допрашивать водителей и пассажиров.
(4) А когда узнали?
Первые свидетельства масштабов разрушения Мариуполя российской армией появились только к середине марта, когда фотографы Евгений Малолетка и Мстислав Чернов опубликовали снимки разрушенного российской армией роддома № 3.
(5) Это так?
После того как украинские силы вернули контроль над Мариуполем в июне 2014 года, линия фронта проходила сравнительно недалеко от города. В сентябре того же 2014-го, когда шли бои рядом с Новоазовском и на восточных подступах к Мариуполю, жители города и журналисты сообщали, что слышали залпы, взрывы и стрельбу.
(6) О чем речь?
Имеется в виду один из самых известных эпизодов информационного противостояния периода президентской кампании 2004 года в Украине. Накануне второго тура выборов оппоненты Юлии Тимошенко — в том числе Виктор Янукович — обвинили ее в том, что она призвала «обнести Донбасс колючей проволокой», потому что его жители выступают против демократии. Единой версии о том, где и когда именно Тимошенко это якобы сказала, не было. Аудио- или видеозаписи такого выступления не существует. Сама политик всегда отрицала, что когда-либо говорила о «колючей проволоке» вокруг Донбасса.
(7) Фильтрация
Принудительная проверка российскими властями гражданских, которую, как правило, проводят на границе или блокпостах. Ее цель — выявить тех, кто поддерживает украинскую власть, имеет связи с ВСУ или считается неблагонадежным для оккупационного режима. Людей заставляют проходить допросы, досматривают их телефоны, осматривают на наличие татуировок или следов от ношения оружия. По итогам проверок многих задерживают и отправляют в российские СИЗО или пункты временного размещения, где задержанные живут вместе с беженцами под контролем сотрудников ФСБ.
(8) Алмазная мозаика
Картина, созданная путем выкладывания на холст маленьких страз, которые наносятся на клеевую основу с помощью специального стилуса.