«Да, я жалею, что поехал» Письма Михаила Лощинина из СИЗО. Он отправился из Европы в Петербург, чтобы навестить больного отца. Его могут посадить за «госизмену», потому что его бывшая девушка — украинка

Летом 2025 года Михаил Лощинин поехал на мотоцикле из Германии в Петербург, чтобы навестить отца, перенесшего инфаркт. Лощинина задержали 1 июля на границе Латвии и России и отправили в следственный изолятор в городе Старый Оскол, где содержат многих гражданских и военнопленных из Украины. В августе ему предъявили обвинение в «госизмене» — за переписку с бывшей девушкой: она украинка, на аватарке у нее была украинская символика, и Лощинин, по версии следствия, переводил ей деньги. Ему грозит срок от 12 лет до пожизненного. Оправдательные приговоры по этой статье не выносят. Уже почти восемь месяцев Лощинин находится в псковском СИЗО. По просьбе издания «Берег» журналистка Ирина Новик написала Лощинину и расспросила его о жизни до и после ареста, а также о пытках и встречах с украинскими пленными в заключении. С любезного разрешения «Берега» «Медуза» публикует эти письма с незначительной редактурой.

* * *

Я с детства изучал английский и мечтал пожить на Западе. Даже в Уфе, куда я переехал в 1998-м из Украины, я провел не так много времени, чтобы привыкнуть [два года]. Друзья переехали в Бельгию, сказали: «Здесь хорошо, приезжай!» Ну а меня долго уговаривать на такие вещи было не нужно. 

С тех пор я редко бывал в России. Только проездом, на два-три дня, последний раз в 2021 году.

В Бельгии, Люксембурге и Германии у меня была жизнь счастливого человека, работа мечты — айтишником — в большой компании, с замечательными коллегами и шефами. Я обожаю все, что связано с транспортом, и IT/DBA было хобби моей юности, которое переросло в профессию. 

Я одинаково ценил и любил время как на работе, так и вне ее. Мир вне основной работы был полностью заполнен хобби и увлечениями: фотография и ее обработка, видеопродукция, 3D-анимация, спецэффекты, звуковая и световая инженерия, музыкальное и театральное творчество, игра на клавишных и гитаре, а также радиоэлектроника и создание радиоуправляемых моделей самолетов и вертолетов. С опытом 15–20 лет во всем перечисленном я стал настоящим профессионалом, и это позволяло мне участвовать во все более сложных проектах. 

Бо́льшая часть моей деятельности [вне работы] была связана с русской диаспорой в Бельгии, Люксембурге и Германии. Активность русскоязычного населения в Европе в основном заключается в просветительской, научной и культурной деятельности, и мой опыт оказался востребованным — в русских школах, театральных коллективах, музыкальных, культурных и научных проектах. 

Кроме того, я тесно сотрудничал с Русским домом и посольством РФ в Люксембурге, участвовал в организации праздников и фестивалей, форумов БРИКС и многих других частных и общественных мероприятий. Несмотря ни на что, население Западной Европы любит русскую культуру, и наши выступления с песнями и танцами пользуются популярностью. 

Наибольшее удовольствие мне доставляло участие в проектах русских школ и детских театральных коллективов. Мне приносит истинное удовлетворение видеть радостных, смеющихся детей. Даже если моя судьба — закончить жизнь в застенках русской тюрьмы, я счастлив, что у меня был шанс подарить много добра детям и их родителям. В основном я участвовал в подготовке аудио- и видеоматериалов, программировании света на мероприятиях. Иногда даже пробовал себя в роли актера.

[Еще одно мое большое увлечение — это] байк. Я очень люблю дальние путешествия на мотоцикле. Вместе с моей девушкой мы объездили почти все страны Европы. Таким же интересным и смелым должно было быть и это путешествие в Питер.

* * *

К сожалению, за новостями из России я совсем не следил. Хотя перед такой поездкой следовало бы. Я вообще не смотрю и не читаю новости с ковидного 2020 года. Но по тому, что доходило из официальных источников, — [казалось, что в России] радость! Культ семьи, хорошие ценности, нормальная пшеничная мука. Вот так и обманулся.

Когда меня задержали на границе и три дня не отпускали с КПП, мне постоянно твердили «скоро будете свободны», «мы видим, что вы ничего не совершали», «получите предостережение и поедете дальше». Поэтому я был уверен, что это все недоразумение и меня скоро действительно отпустят. Мне, как оказалось, просто врали. Все. Чтобы я не начал качать права и требовать адвоката.

В [гостинице] «Дубрава» нужно было сидеть под наблюдением. Выходить можно было только за продуктами, под конвоем. Телефоны, паспорта, документы и ключи от мотоцикла были изъяты еще на КПП. У меня было право на один звонок матери в день — под наблюдением охраны. Хорошо, что можно было посидеть на крылечке на свежем воздухе. Читал, брал у других постояльцев книги. Раз в неделю ко мне приезжал человек и говорил «вот-вот отпустим, потерпите еще».

Жалею ли я, что поехал? Риторический вопрос в данной ситуации. Я потерял лучшую работу в жизни, потерял все деньги и инвестиции, квартиру, моя мама сильно подкосила здоровье из-за моих чудовищных похищений, и я сейчас стремительно теряю здоровье, зубы и зрение, а замглавы следственного отдела пророчит мне срок в 18 лет тюрьмы за то, что я не признаю вину. Да, я жалею, что поехал. Но я по натуре философски отношусь к жизни, и это пусть и страшнейшее, но испытание, которое я должен выдержать.

* * *

Старый Оскол. До сих пор не укладывается в голове, как такие места могут существовать в наше время, казалось бы, в цивилизованном обществе. В обществе, которое по идее должно было извлечь уроки из чудовищных зверств Второй мировой войны. Очень трудно мне писать эти строки. Все, что там происходило, для меня как в тумане.

Да и все [буквально] было в тумане: у меня забрали очки, а с моей миопией в —8,5 все, что дальше пяти сантиметров от глаз, размыто. Четкими в памяти остались только иглы и разряд электрошокера, которым спецназовец ткнул мне в лицо. Простите, трудно писать. Не буду описывать все зверства, это не может быть от первого лица рассказано на публику. Но психологические и физические истязания были на ежедневной основе. Это мир, где ты больше не человек. Где, находясь в камере, с закрытой дверью и тишиной в коридоре, ты счастлив. Где ад приходит с каждым открытием двери. А открывалась дверь часто.

В первые дни я не верил, что такое возможно. Но сейчас, когда я вижу всю картину, [понимаю, что] мне еще повезло. Я встретил людей, которые страдали намного больше. Это, наверное, самая болезненная часть [опыта] для меня — быть свидетелем кошмаров и беззакония. Людей пытают током, избивают, годами держат в заведениях типа Оскола без суда и следствия, используют сфальсифицированные данные для «доказательства» вины. Я уверен, что, если бы я не был таким доверчивым и не подписывал все, что мне давали, обещая отпустить, меня бы тоже пропустили через ток.

В Старом Осколе я встречал украинских военнопленных, но не сидел с ними в одной камере. Там их было подавляющее большинство, на нашем продоле только в нашей камере их не было, насколько я понял со слов других. Когда меня выводили по разным поводам, я всегда оказывался среди украинцев. Лица было сложно рассмотреть, ведь мы все перемещались согнутыми — ходить прямо запрещалось. Да и без очков очертания лиц дальше полуметра я уже не видел. 

Запомнились два случая. Один раз нас согнали во что-то, что даже камерой не назовешь, скорее чулан, что ли. Нас там было человек 12–14. Сначала меня одолел страх: я, офисный айтишник, никогда вообще ни с чем военным не сталкивался. А оказался зажатым, как килька в банке, с людьми, которые убивали других людей. Но самообладание победило, и я посмотрел на них как просто на людей. 

Много мы не говорили — чтобы экономить кислород, так как вентиляции там, конечно, не было. Мне повезло оказаться у стены с дыркой диаметром два-три сантиметра — единственным источником воздуха. Сначала мы стояли, но со временем я сел на пол — внизу дышать было легче. Ребята-солдаты были более стойкими, и большинство стояло, да и сидя мы бы все просто не разместились. Нас держали так четыре-пять часов — понимаю это, потому что пропустил и обед, и ужин в тот день, а так часы там запрещены.

Второй случай был намного более эмоциональным и запоминающимся. Нас вели по коридору, я был в центре группы из 8–10 человек. Все согнутые, лицом в пол. И вдруг нам скомандовали: «Стоять!» Мы замерли. «Обними его!» Последовали секунды тишины. Все, как и я, не понимали, что это за команда и кому она предназначается. Но почему-то я заподозрил, что говорят мне и что сейчас будет какое-то издевательство сексуального характера. 

«Обнял его!» — повторил спецназовец, подошел ко мне и занес ногу для удара, самую малость, но я уже знал, что это за движение, поэтому двинулся с места, не дав ему закончить задуманное. Под «ним», судя по всему, подразумевался пленный передо мной, так что я подошел к нему и положил руку ему на плечо. 

«Сильней обними!» Я, прижавшись всем телом к бойцу, обнял его. А он, едва заметно повернув голову ко мне, тихо произнес: «Все нормально. Держись, брат». 

И тут мою душу и сердце пронзило искренностью, добротой, соучастием, уникальным единением и осознанием, что все мы — братья, все мы — пленные здесь. И что бы сейчас ни приказали, я не один, и враг у нас один — существо в камуфляже и маске. Мне стало намного легче, я ощутил тонкие нити счастья во мраке своей души. 

Сзади раздалось короткое издевательское ржание. «Вперед!» — прозвучала команда, и мы с братом, обнявшись, ковыляя и спотыкаясь, пошли дальше, пока нас не разделили на разные направления.

От редакции «Медузы». Людям, которые оказались в тюрьме по политическим мотивам (и часто почти случайно), очень нужна поддержка. Теплая одежда, лекарства, свидания с близкими и даже чистая вода — все это обходится очень дорого. Если вы читаете этот текст не из России, поучаствуйте в марафоне в поддержку политических заключенных. Спасибо 🖤

* * *

По сравнению с Осколом СИЗО-1 Пскова выглядит как пятизвездочный отель. Взаимодействие с конвоирами, во всяком случае с большинством, происходит по правилу «как ты, так и к тебе». И мне — тому, кто верит, что доброта, ум и душевность есть по умолчанию в каждом, пока человек не докажет обратное, — все контакты с сотрудниками СИЗО очень интересны. Это такой мини-мир со своими гласными и негласными законами, кучей разношерстных людей, которых очень интересно узнавать. Конечно, я говорю сейчас только о позитивных вещах. Просто я стараюсь видеть только их, чтобы отвлечься от кошмара тюрьмы. 

Я занимаю себя, чем могу, чтобы не думать ни о прошлом, ни о будущем. Регулярно упражняюсь, много хожу по камере, читаю (хотя стало труднее в последние месяцы), прокручиваю в голове диалоги на английском, французском и немецком. Учу песни и либретто рок-опер, даже пытаюсь осваивать новые произведения по нотам на пианино, используя нарисованные на бумаге клавиши. Вроде бы получается, не знаю, что произойдет, когда сяду за реальное пианино. 

В камере поддерживаю порядок и чистоту, мышей и крыс у меня нет (повезло!). Довольно холодно, но зато светло. Жаль, что нет сокамерников, [в Старом Осколе] с ними было интересно. Там я много познал другие судьбы, что для меня бесценно, помогал и поддерживал, как мог. А [в псковском СИЗО] меня изолировали, как только вышла первая публикация. 

[После статьи на «Север.Реалии»] меня изолировали в обыкновенной камере [на четырех человек]. Не карцер, не ШИЗО. Теперь я сижу один. Но я по натуре интроверт, поэтому не страдаю. На самом деле я не хочу публикаций, какого-то особого внимания. Но я очень хочу бороться за правду и свободу людей. И если моя история поможет сделать этот мир лучше, я только за. 

* * *

Солнца я не видел уже полгода, окно камеры выходит на кирпичную стену и колючую проволоку на крыше, а «прогулки» проходят в заплеванном бетонном блоке два на три метра, откуда видна маленькая полоска неба. А как потеплеет, отключат батарею, и белье не будет сохнуть после стирки, будет сырее и холоднее, чем зимой. Но норм, справимся. 

С медицинской помощью большая проблема. В Осколе у меня забирали очки, но здесь [в псковском СИЗО], слава богу, я могу их носить. Однако из-за постоянного стресса, шока после Оскола и отсутствия солнца у меня резко начало ухудшаться зрение — левым глазом уже почти невозможно работать. Если бы не правый глаз, я бы уже не мог ни читать, ни писать, ни нормально ходить. Отказывают даже в передаче витаминных препаратов, которые помогли бы замедлить разрушение стекловидного тела глаза (один из моих диагнозов). 

Буду бороться дальше, через адвоката, суд. В основном медицина здесь рассчитана на предотвращение суицида и поддержание критически важных органов на уровне жизнеспособности. Глаза, похоже, не входят в этот список. А мне нужна операция на левый глаз. Но вряд ли что-то получится. 

* * *

Из-за всего, что произошло, я потерял ценность своей жизни. Она сейчас имеет скорее духовный оттенок, нежели физический. Я увидел и прочувствовал так много лжи, террора и беззакония, услышал столько историй, из-за которых по возвращении в камеру я просто плакал. Бороться одному гораздо легче, чем видеть страдания других невиновных людей и не иметь возможности им помочь. 

Насколько я вижу по людям, тюрьма не меняет их. Она раскрывает их суть. Это испытание максимального уровня сложности, где каждый невольно становится тем, кто он есть на самом деле. Я никогда не носил никакие маски, поэтому остался таким же, каким и был, только поумнел хорошенько. Заметил, что стал более сентиментальным. 

Поначалу я очень боялся, что я изменюсь, стану гадом, черствым эгоистом. Как оказалось, зря. Еще никогда во мне не было столько любви, добра и сострадания.

* * *

Абсолютно все, с кем я разговаривал, — и сокамерники, и представители власти, и даже следователи — говорили об отсутствии независимых и неподкупных судов в России. Статистика подтверждает: суды России не выносят оправдательных приговоров [по политическим статьям]. Но я, упертый и чокнутый, верящий в победу правды над ложью, хочу верить, что у меня есть шанс доказать невиновность. 

Если бы я действительно совершил то, что мне вменяют, я бы без колебаний признал вину и не боролся бы. Но поскольку я этого не делал, я буду стоять за правду до конца. Что они от меня хотят с политической точки зрения? Цена человеческой жизни в политике отсутствует. В суде я буду говорить все, что знаю и вижу. И буду бороться за правду до конца.