«Там кусок атомной бомбы, не обращай внимания» В 1990-х журналист «Новой газеты» Кирилл Белянинов попытался купить ядерную боеголовку (и у него почти получилось). Вот его интервью — о времени, когда такие расследования были возможны

В конце октября «Новая газета» объявила о своем закрытии. 5 ноября, во Всемирный день цифрового сохранения, RIMA и «Kronika» открывают полный архив «Новой газеты», где можно найти в том числе и те выпуски, которые ранее были недоступны. Теперь все они собраны в одном месте, с открытым доступом и поиском по тексту. Один из самых запоминающихся текстов издания, которое в первые годы работы называлось «Новой ежедневной газетой», — расследование о российском черном рынке ядерного вооружения. Соавтор этого текста Кирилл Белянинов рассказал «Медузе», как вместе с Дмитрием Муратовым и обозревателем Владимиром Филиным искал ингредиенты для ядерной бомбы у московских перекупщиков.

«У нас появилась возможность делать то, что мы хотим, без странных старых дядек»

— Какой была редакция «Новой газеты» в первый год существования?

— Редакция возникла после того, как в самой тиражной ежедневной газете страны, «Комсомольской правде», возник конфликт. Выбирали главного редактора, победил ныне покойный Владимир Сунгоркин, который превратил газету в то, во что она превратилась. 

Примерно 60 человек возглавили движение сопротивления. В их числе были нынешний Нобелевский лауреат Дмитрий Муратов, Сергей Кушнерев (тогда — ответсек «Комсомольской правды»), Сергей Кожеуров (тогда — заместитель главного редактора), и практически вся редакционная молодежь, к которой я тогда относился. В знак протеста против поражения на выборах главного редактора и избрания Сунгоркина мы ушли. Это было 13 ноября 1992 года. Потом мы много лет ежегодно отмечали эту странную дату.

Было принято решение сделать «Новую ежедневную газету» — просто потому что эти 60 человек больше ничего делать не умели. Газета «Московские новости», сидевшая тогда на Пушкинской, дала нам одну комнату, в которой было два компьютера. Подготовка первого номера происходила в основном в редакционном баре, потому что для людей физически не было места. Люди по очереди поднимались к этим двум компьютерам, набирали тексты, потом опять спускались в бар, ждали следующую очередь и так далее.

Все это происходило на коленке, за счет энтузиазма, безо всяких денег. Сразу же после выхода первого номера выяснилось, что об одном мы совершенно не подумали. В редакцию «Московских новостей», в эту комнату, где мы сидели, привезли весь тираж газет, огромные пачки — 150 или 200 тысяч [экземпляров]. Привезли и сказали: «Ну, вот». Мы сказали: «В смысле, „ну, вот“?» Они говорят: «Ну, вот ваша газета, делайте с ней, что хотите». 

А мы много лет проработали в ежедневной газете с тиражом 22 миллиона экземпляров, у которой был отдел распространения. Мы вообще не заботились об этом. Поэтому день выхода первого номера вся редакция встретила на улицах Москвы: мы просто стояли и раздавали газету прохожим.

— Получается, первый тираж вы не продали, а раздали?

— Мы не знали, как распространять его еще — у нас не было ни агентов, ни распространителей. У нас не было договоров ни с киосками, ни с сетями. Мы об этом просто не подумали, потому что никогда этим не занимались. Мы писали заметки, верстали газету, снимали хорошие фотографии, разговаривали с людьми. А вот как продавать, мы не знали.

До появления первых денег, которые, как известно, дал [Михаил] Горбачев, редакция работала без заплат, без гонораров. Поэтому я одновременно работал еще и в отделе расследований «Литературной газеты» — меня туда пригласил Юра Щекочихин. В «Литературке» худо-бедно платили какую-то зарплату, жить же надо было на что-то. А «Новая ежедневная» ничего не платила, но там было весело: там были друзья, там был драйв, и мы очень надеялись, что все это выстрелит.

— А как вы тогда отвечали своим знакомым на вопросы о том, где работаете? Одно дело назвать «Комсомольскую правду» или какое-то еще крупное издание, а другое — медиастартап, как бы мы сейчас назвали «Новую».

— С этим я столкнулся уже в 2000-х, когда стал корреспондентом «Коммерсанта» в Америке. Я до этого привык, что ты звонишь куда угодно, говоришь: «Я такой-то, газета „Коммерсант“», — и всем сразу понятно, кто ты и откуда. А в Америке люди в ответ удивленно на тебя смотрят. Ты пускаешься в долгие объяснения, что это крупнейшее российское независимое издание, это The Wall Street Journal России. Все время приходилось объяснять, что это такое, потому что действительно никто не знал.

С «Комсомольской правдой», из которой мы тогда уходили, не возникало таких проблем — она была в книге рекордов Гиннеса как крупнейшая ежедневная газета мира. А «Новая» держалась на старых наработанных контактах журналистов — мы утащили все это с собой и использовали по мере сил. Собственно, спонсорство Горбачева возникло из цикла интервью, которые Дима Муратов и Юра Сорокин делали с ним еще в «Комсомольской правде».

— Как вы объясняли самим себе, зачем читателям еще одна газета и какой должна быть «Новая»?

— Это была, на наш взгляд, та «Комсомольская правда», которую мы хотели бы делать. Конец 1992-го — начало 1993 года, было открыто абсолютно все. Журналисты пинком ноги открывали дверь ФСБ — мы лично это делали. 

Это было самое свободное время для журналистики, и мы думали, что у нас появилась возможность сделать то, что мы хотим, без странных старых дядек. Хотя сейчас я понимаю, что старым дядькам, против которых мы боролись, было лет по 40. Тогда мы считали, что они ничего не понимают в журналистике, а мы знаем про нее все и покажем всем пример.

— Одним из таких примеров должно было стать первое в истории «Новой» расследование, вышедшее в 1993-м?

— Это было не первое расследование — даже в самом первом номере у меня было расследование о том, как специалисты по баллистическим ракетам из бюро имени Макеева, это на Урале, ездили помогать северокорейцам. Так или иначе, какие-то расследования были всегда. Разница только в том, что история с атомной бомбой была самым долгим расследованием: оно продолжалось, если я не путаю, примерно полгода. Мы занимались им, параллельно выпускали газету, писали для нее какие-то другие заметки.

— В самом тексте говорится, что это «первое журналистское расследование» газеты и что работа заняла два месяца.

— По-моему, несколько больше. Это было первое классическое расследование — то, что называется undercover. До этого мы работали с источниками и совершенно открыто приходили к людям. А здесь выдавали себя за других. В этом отношении — да, можно сказать, что это был первый подобный опыт и это действительно сильно отличалось всего, что мы делали раньше.

— А как вообще выглядел жанр расследования в России 1993 года? На какие материалы вы опирались, какие были стандарты?

— Стандартов не было никаких. Вернее, были международные стандарты, но мы о них ничего не знали и особенно про них не думали. Интересная история? Здорово, делаем. 

В той же «Комсомолке» мы, например, расследовали историю 1979 года с утечкой штамма сибирской язвы в Свердловске. У нас была группа из четырех журналистов, и мы вчетвером куда-то выезжали, за неделю собирали все, что возможно, по этой теме, говорили со свидетелями, вытаскивали документы. [Для другого текста] мои коллеги занимались «золотом партии» и долго сидели в архивах ЦК КПСС, разговаривали с людьми.

В общем, все это было построено на контактах и поиске неких документов. Взять тех же ракетчиков, которые нелегально полетели в Северную Корею подзаработать. Я случайно оказался в компании с одним из них, и потом пришлось просто докрутить эту историю: найти еще одного человека, найти какие-то подробности, поговорить с Минобороны.

Три десятилетия российской истории в репортажах и расследованиях «Новой газеты» читайте в подборке на RIMA.

«Я ожидал увидеть черный рынок оружейных баронов, а это обычные бизнесмены даже не средней руки»

— Почему вы решили взяться за расследование о черном рынке ядерного вооружения?

— Насколько я помню, это была идея Димы Муратова. В этом еще участвовал военный обозреватель сначала «Комсомольской правды», а потом «Новой ежедневной газеты» Володя Филин, потому что у него были хорошие отношения с разными спецслужбами. 

А меня привлекли, потому что в газете я считался специалистом по ядерному оружию — у меня были контакты в 12-м Главном управлении Минобороны, которое им занимается, контакты во всяких лабораториях. Я ездил в Чернобыль, на Семипалатинский ядерный полигон и знал людей из этой сферы.

В то время вся западная пресса была переполнена текстами про то, как в развалившемся Советском Союзе некие террористы свободно покупают ядерную бомбу, какие-то страшные российские преступники продают «красную ртуть», ядерное оружие, обогащенный уран, обогащенный плутоний… Якобы ты выходишь на колхозный рынок в воскресенье и между бабушками с огурцами стоит мрачного вид мужик с атомной бомбой.

У нас кроме интереса — «давайте проверим, а можно ли?» — была еще одна вещь. Мы понимали, что если правильно сделаем эту историю и действительно найдем таких продавцов, будет очень хороший шанс раскрутить неизвестную газету, сделать ее узнаваемой в том числе на Западе и заявить о себе.

— Как вам кажется, оглядываясь назад, — прогадали или нет?

— Тогда — нет. В какой-то момент у нас стояла очередь из западных телекомпаний. По окончании работы над текстом у меня вышла статья в The New York Times. Расследование заметили, но рассказывали о нем как об истории того, что происходит в развалившемся Советском Союзе, а не как о некоем уникальном расследовании, которое сделали журналисты какого-то издания. История немного от нас уплыла. 

— Как вы с Дмитрием Муратовым и Владимиром Филиным распределили роли?

— Дима Муратов осуществлял общее руководство, был стратегом. Еще мы с ним ездили на ключевые встречи, не на все. То же самое с Володей Филиным — и он еще обеспечивал [нам безопасность]. Мы не знали, с кем столкнемся, насколько серьезны эти люди. Володя обеспечивал прикрытие на уровне силовиков — и милицейское, и эфэсбэшное. Мы знали, что если что-то случится, у нас есть человек, который может одним звонком вызвать людей и те постараются нас вытащить.

— То есть, грубо говоря, во время ваших встреч где-то в Москве дежурил человек и держал руку на пульсе?

— Нет, никто в Москве не сидел, никому заранее ничего не сообщали. Володя звонил своим контактам и говорил: «Ребят, у нас встреча, давайте в течение ближайших трех часов будем на связи — если что, мы можем позвонить и надо будет подумать, как нам помочь». 

При этом он не говорил ни с кем встреча, ни где она. Никто не согласовывал это дело с силовиками — просто мы знали, что такая опция есть. Опять же, 1993 год. В Москве людей взрывали не через день, а каждый день, поэтому без какой-то даже теоретической крыши ввязываться в это было по меньшей мере глупо.

— Возможно, мой вопрос наивен, но тем не менее — насколько это было обычной практикой для России 1990-х, когда журналисты располагали контактами далеко не низового уровня в силовых структурах и могли просить их о помощи?

— Это была обычная практика. Есть старая поговорка: о чем пишешь, то и имеешь. Например, Володя Филин занимался силовыми структурами, лично знал людей оттуда и мог позвонить им в любую секунду. Я лично знал руководителя 12-го ядерного главка Минобороны и генералу [Сергею] Зеленцову, например, мог позвонить в восемь утра, а в полдевятого уже сидеть у него в кабинете и пить коньяк. Это было совершенно нормально. 

Журналистов тогда воспринимали чуть-чуть по-другому — как некоторых хозяев жизни. Это еще советская история, когда ты прилетал в командировку, и в силу того, что это «Комсомольская правда», тебя встречал первый секретарь обкома комсомола на черной «Волге» и по твоему свистку возил тебя в любое место, которое тебе нужно, собирал тех людей, которые тебе нужны. 

Примерно то же самое было и по связям — если человек писал о силовых структурах, он просто знал людей. Но это было чистое знакомство, не более того.

— Как много человек в редакции знали о том, что вы готовите это расследование?

— Наверное, человек пять. Когда сотрудник едет в командировку, понятно, его спрашивают: «Зачем едешь, что за тема?» А если люди бегают по городу, [как это делали мы] — ну, бегают и бегают, значит, у них есть какое-то дело. Напишут — узнаем. Этим особенно никто не делился, да никто и не спрашивал. 

В «Новой ежедневной» все было абсолютно горизонтально. Были формальные заведующие отделами, но они отвечали даже не за отделы, не за людей, а за темы. Дима занимался международным отделом, Володя — проблемами науки и так далее. 

Журналисты кочевали из одного отдела в другой без формальных признаков руководства. Хочешь сегодня писать о международной политике — ну, иди пиши. Хочешь о футболе — ну, иди пиши о футболе. Плюс [расследование] возглавлял Муратов, один из отцов издания. Задавать вопросы «А чем это ты, Дима, занимаешься, зачем ты вытаскиваешь с собой корреспондента?» было некому. 

— Главным редактором Муратов на тот момент еще не был?

— Им был, по-моему, Сережа Кожеуров. Но это была скорее формальная должность — в газете было больше демократии, чем можно было себе представить.

— Прежде чем приобрести обогащенный плутоний или другие компоненты для ядерной бомбы вам, очевидно, предстояло подготовиться: найти продавцов, собрать деньги, чтобы подтвердить платежеспособность. Как была организована ваша работа? 

— У нас было несколько источников информации: контакты Володи Филина, мои контакты и просто объявления в газетах в духе «продам „красную ртуть“» или «продам радиоактивный материал».

— Такие объявления не привлекали внимание правоохранительных органов? Кто-то пишет: «продам плутоний» — такое никого не настораживало?

— Ну, «продам плутоний», «продам уран» или «продам ядерную боеголовку», конечно, никто не писал. А вот «продам радиоактивный материал» было.

— Кажется, что это все равно должно было быть вне закона. Или времена были настолько свободные, что такие мелочи как объявление в газете о продаже неких радиоактивных материалов мало кого удивляло?

— Честно говоря, не знаю, следил ли кто-то за этим. Но объявления попадались. Понятно, что они были не на первой полосе и под них не было выкуплено полполосы. Это были маленькие объявления где-то там [в массе других], и чтобы их найти, нужно было довольно долго шерстить. Хотя, учитывая, что каких-то людей мы находили через контакты Володи в силовых структурах, видимо, за ними все-таки как-то следили.

После моей первой встречи с одним из продавцов моя тогдашняя девушка чуть не выгнала меня из дома. 

Люди предлагали так называемый МОКС — это уран-плутониевая смесь. По их утверждению, это был отработавший в реакторе уран вперемешку с плутонием, с обогащением до 40%. Для бомбы нужно 60 процентов, а лучше 90 — тут же утверждали, что есть 40. Я к ним приехал, мне показывают железную трубу, сплющенную с двух сторон молотком. Такой кусок, наверное, метр длиной. Говорят: «Продукт там».

— Труба — это что-то вроде кофра для радиоактивного материала?

— Ну, по идее, да. Я был единственным человеком в редакции, у которого был дозиметр, потому что я ездил в Чернобыль, на Семипалатинские полигоны. Я поднес дозиметр к этой трубе — он показал, что радиоактивность есть. Не очень большая, но есть. Из чего сделана труба, я не понял. Свинец блокирует излучение, поэтому обычно трубы свинцовые. Но эта не была похожа на свинцовую. 

Я выпросил эту штуку на два дня — это был единственный случай, когда все было сделано без какого-либо залога. Говорю: «Ребят, мне нужно в лабораторию — мы не можем купить, пока не понимаем, что это такое». И они мне это дали! Без залогов, без чего бы то ни было — все, что у них было, это наш редакционный телефон. Я взял эту штуку и повез ее домой.

Дома девушка спросила: «А что это?» Я говорю: «Да там кусок атомной бомбы, ты не обращай внимания. Положу его в ящик стола». Меня быстро выгнали из дома — в итоге я бросил трубу в багажник машины. У меня тогда были очень ржавые «Жигули», и эта штука ночь пролежала в машине. Утром я поехал в знакомую лабораторию — и часа через два мне сказали, что это мусор. Действительно радиоактивный, но мусор — просто остатки каких-то медицинских изотопов типа цезия и чего-то еще. То есть оно фонит, но это бессмысленно. 

— Не прикладное.

— Совершенно не прикладное. Я поехал обратно, показал этим людям выданную мне в лаборатории бумажку с полным спектральным анализом этого хозяйства. Говорю: «Ребят, это у вас не куплю ни я, ни даже последний ближневосточный террорист, потому что из этого даже грязную бомбу не сделаешь, это фигня». 

«Хорошо, — очень спокойно сказал человек, который продавал. — А есть еще два вагона сахара. Может, возьмешь?» То есть, ему было совершенно все равно, что продавать. Типичный бизнес начала 1990-х. Среди всех продавцов он произвел на меня самое сильное впечатление. Я-то ожидал увидеть черный рынок оружейных баронов, людей, которые каждый день общаются с ближневосточными террористами, взрывают самолеты, хотят уничтожить Лондон. Но нет, это обычные бизнесмены даже не средней руки.

Потом была масса разных встреч в больших офисах в центре Москвы, где люди предлагали всякую «ядерную хрень», по их словам. Было много странных людей, с которыми мы встречались в подъездах домов где-то на окраине. Проблема была в основном в том, что тогда были очень популярны так называемые «воздушники» — они составляли процентов 70 людей, с которыми мы пообщались.

— Кто это?

— «Воздушники» — это люди, которые гоняли воздух. То есть ты приезжаешь к ним, берешь маленький образец, буквально 3-4 грамма, который можно проверить в лаборатории, и оставляешь денежный залог. В лаборатории ты убеждаешься, что это очередной мусор, а люди с твоими деньгами пропали: не отвечают на звонки и все. 

Через неделю они появляются и говорят: «Да-да-да, пришлось уехать, была проблема, но если товар не устраивает, мы залог возвращаем». И они его действительно возвращают, вот только всю эту неделю они спокойно крутили его через биржу, через банки и зарабатывали небольшие деньги.

Было очень много людей, которые просто нашли что-то, что выдает радиоактивный фон, и пытаются это продать. Несколько случаев, когда продавали отработавшие отходы с довольно высокой степенью обогащения — недостаточной для бомбы, но достаточной для так называемой грязной бомбы. То есть если сбросить то, что они продавали, в водопровод, можно довольно сильно отравить какой-нибудь район Москвы. Где они это взяли — таких вопросов, конечно, никто не задавал.

А похоронила наше расследование атомная боеголовка. Мы встречались с людьми где-то в Ясеневе, в подъезде дома, на темной-темной лестничной клетке. Они подробно рассказали, что у них есть. Потом отвели в гараж — там в углу, накрытая брезентом, стояла боеголовка. Я ее сфотографировал и сказал, что позвоню этим людям на следующий день. 

Съездил в Министерство обороны, в тот самый 12-й главк. Мои знакомые в погонах полковников куда-то утащили эти фотографии, потом вернулись и говорят: «Слушай, внешне — боеголовка, но надо смотреть». То есть это действительно боевая часть ракеты, но с содержимым она или без, непонятно. Понять это [по фото] невозможно, нужно вскрывать и смотреть.

Я приехал к людям, люди сказали: «Давай 150 тысяч долларов и забирай, это единственный вариант». А в то время квартира в Москве на Патриарших стоила только 15 тысяч. Конечно, таких денег ни у кого не было. 

Мы пришли к ситуации, когда действительно появился шанс купить боеголовку (если это боеголовка), но для этого нужно было вытащить немыслимые деньги. Другого варианта не было, поэтому расследование закрылось. 

— Вы смогли выяснить, настоящая ли это боеголовка?

— Нет. Есть вот какой [нюанс]. Основная база того же 12-го главка Минобороны, который занимается ядерным оружием, находится в Сергиевом Посаде, в Подмосковье. Поразительная вещь: ты идешь по нему, начинаются дачи офицеров, которые там служат, и вдруг ты видишь в огороде баллистическую ракету. 

Я спросил у своего знакомого, что это такое, а он отвечает: «Это у нас есть прапорщик, он из списанной ракеты туалет сделал». Она была совершенно пустой, и он попросил, чтобы от нее отпилили верхнюю часть и поставили к нему на дачу. Поэтому я совершенно не исключаю (и очень надеюсь), что это была не боеголовка, а просто железная болванка без начинки.

Итог расследования заключается в том, что, как мы выяснили, рынка, о котором уже несколько лет говорили на Западе, не существует. О том, как в новой России покупали атомную бомбу, выходили книжки, про это снимали фильмы. А мы проверили эти слухи — и выяснилось, что под ними ничего нет и никакой угрозы это рынок не представляет. 

99% этого рынка — или люди, которые даже не понимают, что они продают, и хотят заработать хоть на чем, или «воздушники». Есть может быть, люди, у которых действительно что-то есть. Но для того, чтобы это проверить, надо неожиданно разбогатеть.

«Видимо, продавцы ничего не заподозрили, потому что мы все до сих пор живы»

— Как вы считаете, почему все эти люди не боялись иметь с вами дело, соглашались на встречи и позволяли возить образцы в лабораторию?

— Не знаю. Опять же, ни у кого из людей, с которыми мы встречались, это не было единственным товаром. Для них это было совершенно обычное купи-продай. Звонит потенциальный покупатель — почему бы с ним не встретиться? Видимо, по крайней мере у людей, которые сидели в центре Москвы, была хорошая милицейская или фээсбэшная крыша.

Более того, я сам ходил на бо́льшую часть этих встреч и явно не производил впечатление милиционера, а даже наоборот: мне на тот момент было лет 25 лет, я носил джинсу и у меня были волосы до плеч. 

— Как вы объясняли продавцам, кто вы такие и зачем вам понадобились радиоактивные материалы?

— Основная легенда — мы обычные барыги купи-продай, у которых есть потенциальный покупатель, заинтересовавшийся таким странным продуктом. 

На какие-то встречи в районе метро «Аэропорт» Володя одолжил у одного своего друга иностранную машину марки Volvo, с шофером. На заднем сиденье в качестве успешного бизнесмена сидел Дима Муратов, Володя Филин играл роль охранника, я — мальчика на побегушках. 

Ориентировались по ситуации, никакой сильной легенды не было. Пользовались тем, что знали. Я некоторое время писал о попытках контрабанды той самой «красной ртути», бывшей одним из самых популярных несуществующих продуктов, которыми пытались торговать. Нам как журналистам было известно, какие пути используют контрабандисты, которые толкают все что угодно, и мы упоминали об этом, упоминали о каких-то своих мифических связях на таможне. Я не помню, чтобы была какая-то невероятная подготовка.

— Как продавцы объясняли, откуда у них товар? 

— Из продавцов, с которыми мы общались, практически никто не работал на урановых фабриках или в подобного рода местах. Все говорили, что у них есть условный брат на горно-обогатительных комбинатах в Железногорске. 

Но, опять же, не очень принято было спрашивать, где ты это взял. Что-то было по контактам в полукриминальной бизнесменской среде. Ты спрашиваешь: «Что-то слышал?» Он тебе: «Ничего не слышал», а потом звонит через неделю и говорит, что, как ему сказали ребята, у таких-то [людей что-то] есть, и дает телефон. Срабатывало процентов 10 таких звонков — встречаться соглашались не все.

Некоторые сразу просили денежный депозит, которого у нас не было, и на этом встреча заканчивалась. Мы начинали лепетать, что деньги у нас на Западе, на каком-то счету, нам говорили: «Ну, хорошо. Привезете — покажем».

— То есть фактически у вас была только небольшая сумма, которую можно было оставить в качестве депозита за небольшие фрагменты материала для экспертизы?

— Не просто небольшая сумма — мы старались сделать это вообще безо всякого депозита. Дима Муратова нашел где-то долларов 300–400, что было довольно серьезными деньгами по тем временам, и мы распоряжались этой суммой. 

Кому-то этого хватало, и мы получали образец. Кому-то не хватало, мы говорили: «Больше с собой нет». Человек, у которого в 1993 году в кармане 400 долларов — это уже серьезный человек. Мы пользовались внешними атрибутами: были наличные доллары, был взятый у кого-то напрокат мобильный телефон, который тогда стоил тысяч пять долларов. Человек с мобильным телефоном мог больше ничего не показывать — этого хватало, чтобы убедиться в том, что он серьезный бизнесмен.

— Вас подозревали в том, что вы не те, за кого себя выдаете? Не барыги купи-продай, а, скажем, журналисты-расследователи?

— Ну, такая мысль может приходить в голову только журналистам. Люди вряд ли об этом задумывались. Видимо, они ничего не заподозрили, потому что мы все до сих пор живы. Да и среди людей, с которыми мы встречались, откровенных, уж совсем отмороженных бандитов не было. В основном это были барыги, которых больше интересовало, как что-то продать — этим вся страна занималась.

Было огромное количество слухов, что радиоактивные материалы — очень популярный, легко продающийся, в том числе за границу, за валюту товар. Потому продавцы и стали сами их где-то искать [и потом торговать]. Кто-то рассказывал, что они с партнером сидели на этом мусоре года полтора, но мы первые, кто к ним пришел. 

Все рассчитывали на то, что они украдут что-то радиоактивное и за этим будет стоять очередь из арабских террористов. А на самом деле это оказалось никому не нужно. Я предполагаю, это одна из причин, почему с нами [готовы были иметь дело]. 

Но ты же не придешь к человеку, который продает тебе атомную бомбу, и не спросишь: «Слушай, а почему ты мне это продаешь, почему ты со мной встречаешься?» Думаю, они так долго и бессмысленно сидели на этом хозяйстве, что, увидев потенциального покупателя, решили: «А почему нет?» Похоже, основная мотивация была в том, что наконец-то появились люди, и все страдания с этим куском железа, от которого еще и нужно прятаться, были не зря.

— А вы сами не боялись, что подвергаете себя опасности, работая с радиоактивными материалами? 

— Тогда я как-то проще к этому относился — может быть, в силу возраста, а может быть, потому что уже лет пять бегал по ядерным полигонам. Основным мерилом был дозиметр. Проверил — ну да, повышенный фон, но не критически. Если бы там было что-то слишком серьезное, в руки бы брать не стали. Был адреналин, а особой боязни не было. Тема же интересная, это важнее, чем все остальное.

— В тексте говорится, что еще несколько дозиметров и защитные костюмы вы одолжили у московского отделения «Гринписа». Они знали, что вы ищете и зачем?

— Они прекрасно все знали. В московском «Гринписе» тогда работал мой близкий друг Дима Литвинов, сын известного диссидента Павла Литвинова. Договориться с Димой было без проблем, тем более, я дружил и с «Гринписом». 

Я сказал, что у нас есть шанс получить атомную бомбу, и спросил, что у них есть. Дима говорит: «Есть дозиметры и защитные костюмы». Эти костюмы, кстати, мы ни разу не использовали — так они и проездили в багажнике моих ржавых «Жигулей». Иногда использовали защитные перчатки, но это вещь не самой высокой степени защиты.

— А что касается угрозы от потенциальных продавцов? В расследовании упоминается, что участников таких сделок могли, например, взять в заложники. У вас был план на случай, если ваши встречи тоже пошли бы не по сценарию?

— Все это можно объяснить только молодостью, глупостью и адреналином. Никаких особых мер, кроме того, что наш коллега был на связи с какими-то силовиками. Кто-то уходил на встречу, а через определенное время перезванивал: «Все, я вышел, я на улице, все нормально». Если бы этого не случилось, включился бы защитный протокол. Этим занимался Володя и я уже не помню, в чем он заключался. Мы ни разу этим не воспользовались, поэтому я даже не знал, была ли [угроза] реальна. Скорее всего, была.

— Как вы оцениваете расследование с точки зрения сегодняшних этических норм?  

— Я считаю, что эта работа и сейчас была бы нормальной. Работа под прикрытием — это один из журналистских жанров. Рубрика «Журналист меняет профессию» возникла примерно в то время. Особо смелые девушки выдавали себя за проституток, чего только не было. Пойти работать куда-то и рассказать, как это выглядит изнутри, было абсолютно нормально, в этом не видели больших проблем, да я сейчас их не вижу. Тем более у нас все встречи документированы [скрытыми] съемками.

Насколько я знаю, мы не пошли в милицию или ФСБ и не сдали никого из этих людей, хотя, может быть, стоило бы. То есть на сотрудничество с силовиками в качестве их информаторов мы не пошли.

— А вам предлагали?

— Нет, не предлагали. Кто-то из коллег потом спрашивал: «А вы их сдали всех или нет?» Мы сказали, что нет, потому что немножко другая задача. У людей своя работа, у нас своя. Мы странные, любопытные люди, нам просто интересно.

— Вы следили за дальнейшей судьбой продавцов?

— Нет. Мы не знали, читают ли эти люди газеты, а специально узнавать не очень хотели — люди были разные и производили разные впечатления.

— Расскажите, что случилось с людьми, которые предлагали вам купить ядерную боеголовку за 150 тысяч долларов. Текст заканчивается постскриптумом: «150 тысяч долларов, как и 150, у нас не было, и мы забрали [боеголовку] просто так… Нам помогли люди в бронежилетах». Что скрывается за этой фразой?

— Я не присутствовал при этом, и Дима Муратов тоже. Мы знаем об этом со слов нашего коллеги Володи, который тоже не стал отвечать на вопрос. Мы спросили: «Ты своим это слил, что ли?» Он сказал: «Ребят, лучше давайте не будем говорить об этом. Договоримся, что дело обстояло именно так». Ну и ладно.

— То есть решили просто ограничиться неоднозначной формулировкой в постскриптуме?

— Ну, надо было подвесить интригу, вы же понимаете. А второе — мы на самом деле, если честно, не знали, что там происходило. Завлекалочку повесили — и повесили.

— Кто-то из авторов материала во время этой работы или после сталкивался с угрозами, слежкой, давлением?

— Нет, ничего подробного. Абсолютно. Мы выпустили текст, а видео кусками ушло на Запад. Какие-то куски были показаны по нынешнему «Первому каналу» в паре расследовательских программ типа «Человек и закон» — лица продавцов полностью не закрывали, но вешали черную плашку на глаза. 

С точки зрения всех этих продавцов мы никого не сдали, ничего не раскрыли. Некоторые из них действовали совершенно открыто — часть объявлений была просто в газетах. Если ФСБ или милиция хотели бы ими заняться, им нужно было бы сделать то же самое, что сделали мы — пролистать газеты.

У нас были опасения. Думали, что надо осторожнее ходить, и какое-то время мы действительно оглядывались — есть ли кто-то [подозрительный неподалеку]. У нас только военный обозреватель Володя с наградами за Афганистан и прочие вещи, из нас только он профессионал. А мы-то даже не любители — мы совсем чайники. Я не знаю, смог бы я четко установить, следит ли кто-то. По крайней мере, ничего не заметил.

«Совершенно непонятно, почему „Новую газету“ так долго терпели»

— Вы были одним из первых авторов «Новой газеты». А как вы из нее уходили?

— Уходил, как и очень многие. Первая инкарнация «Новой» просуществовала, по-моему, полтора года — в 1995-м закончились деньги. Практически вся редакция работала где-то параллельно, потому что в «Новой ежедневной» тогда хронически не было денег. Была абсолютно нормальной невообразимая вещь, когда ты говоришь главному редактору: «Меня ближайшие два дня не будет, я от такой-то газеты поехал в командировку». Все понимали, что нужно что-то есть. И тогда все разошлись.

В самой газете были внутренние конфликты, когда ушел Сережа Кушнерев — один из отцов-основателей, первый ответсек. Он ушел делать программу «Взгляд», потом программу «Жди меня» в телекомпании «Вид», куда перетащил очень многих наших коллег. И я там тоже поработал некоторое время. Казалось, что дело закрыто. Муратов ежедневно сидел в одном из ресторанов на Арбате и встречался с потенциальными инвесторами. Но мы в это не очень верили.

Я поддерживал отношения с редакцией, когда она возобновила работу. Там оставалось некоторое количество друзей, а потом поколение сменилось, пришло очень много молодежи. И долго там было две категории: журналисты, которых уже не берут ни в одно российское издание в силу возраста или привычек, и молодежь. В этом отношении газета была совершенно уникальная. 

До последнего времени мы встречались почти каждое 13 ноября, в годовщину ухода из «Комсомолки». 

— Как вы встретили новость о закрытии «Новой газеты»?

— Эта новость была ожидаемой. Мне совершенно непонятно, почему их так долго терпели. Для меня это такая же загадка, как например, загадка «Собеседника» Олега Ролдугина. В нынешней России «Новая» сумела [работать] при том, что газета, по сути, запрещена. 

Журнал «Новой» выходит тиражом, который не требует регистрации — 999 экземпляров. Как газета «Новая» умерла давно — остался сайт, остались какие-то люди. Последнее решение о признании ста авторов газеты соучастниками «иноагента» — это какой-то новый, очень интересный, непонятный статус, когда люди стали вынуждены ставить две плашки: об «иноагентстве» в личном качестве и «иноагентстве» из-за того, что ты когда-то писал в «Новую газету». 

Моя однокурсница Татьяна Малкина написала в «Новую» одну-две статьи, но бедная Таня, живущая в Москве, теперь ставит плашку, что она соучастник «иноагента», что бы это ни значило. Признание Нобелевского лауреата Димы Муратова «иноагентом» — это тоже удивительный прецедент. Нобелевский лауреат-«иноагент» — это новое слово в российской политической мысли.

Плюс у «Новой» есть постоянная вещь, которая не меняется, — там всегда все плохо с деньгами. Сейчас стало совсем плохо.

— Заявление редакции начинается словами «Нас убили», и эта формулировка вызвала дискуссии в соцсетях. Как вы сами воспринимаете это обращение «Новой»?

— С одной стороны, я понимаю [мысль] ребят о том, что их убили. Но по сути существует огромное количество редакций, которые не сидят в здании, им оно не нужно. Можно продолжать сайт, сидя по домам, можно продолжать соцсети. Я думаю, что так и произойдет, что газета останется. В каком виде, я не знаю. Но «Новая газета» пережила несколько реинкарнаций, и это будет еще одна.

Я видел странную, на мой взгляд, дискуссию в фейсбуке. «Новая газета» и ее сотрудники, говоря о самих себе, вольны использовать любые формулировки, которые они [считают подходящими]. Они, а не мы, которые это обсуждают, находятся внутри этой ситуации, внутри газеты, которая потеряла многолетний дом. Первое: им виднее. 

Второе: «Новая газета» была и есть уникальное издание и по интонации, и по подходу к журналистам и к журналистике, и по написанию текстов. Поэтому окончательная смерть «Новой газеты», конечно, будет большой трагедией для страны, несмотря на довольно небольшую аудиторию. При этом я абсолютно уверен, что в том или ином качестве газета не умрет.

А что касается формулировок о том, что [редакция] кричит о своей смерти, когда на Украину сыплются бомбы, — это, на мой взгляд, некорректное сравнение. Тем более от людей, которые, например, как и я, сидят в Америке и смотрят на все это дело через океан. 

Мне очень жаль, что все это происходит с «Новой газетой». Я знаю, что Дима Муратов очень непростой человек, с ним многие ссорились, и ссорились смертельно. При этом и Дима, и люди «Новой» действительно уникальные журналисты, которые занимают единственную подобную нишу в русскоязычной прессе. Другой такой нет. Это с Красной книгой: вы не задаете вопрос, полезное животное там или нет. Другого такого просто нет, поэтому его нужно сохранять, беречь и всячески о нем заботиться.

— Пока вы считаете, что «Новая» жива и все еще в Красной книге?

— Я считаю, что да. Здесь та же самая история, которая была у нас после ухода из «Комсомолки»: вы что-то еще делать умеете? Нет. Ребята, которые там, умеют делать газету. Она может нравиться или не нравиться, но они умеют ее делать. Поэтому, я думаю, они используют абсолютно все возможности, которые есть, чтобы продолжать ее делать в том или ином виде.