«Как мы превратились в то, что нужно срочно закрывать?» Что происходило в Музее истории ГУЛАГа, когда власти решили его ликвидировать, — и как выглядит экспозиция об ужасах нацизма, открывшаяся на его месте

В конце 2024 года московский Музей истории ГУЛАГа временно закрыли из-за «нарушений требований противопожарной безопасности». Уже тогда было ясно, что у этой государственной институции вряд ли есть перспективы в воюющей России. Тем не менее музей продолжал работать за закрытыми дверьми. То, чего многие опасались, произошло в феврале 2026-го: власти объявили, что на его месте откроется Музей памяти, посвященный геноциду советского народа во время Великой Отечественной (и это еще не самое циничное решение из возможных: задолго до войны музей политических репрессий «Пермь-36» превратили в музей работников ГУЛАГа). Кооператив независимых журналистов «Берег» рассказывает, что происходило в Музее истории ГУЛАГа, пока власти решали его судьбу, — и как выглядит экспозиция, открывшаяся на его месте. «Медуза» публикует этот текст целиком.

Имена собеседников из Музея истории ГУЛАГа изменены по соображениям безопасности.

Московский Музей истории ГУЛАГа «с редкой честностью решает некоторые из очень сложных вопросов, касающихся прав человека, демократии и законности в XX веке».

С такой формулировкой в 2021 году он получил престижную премию Совета Европы. В России такие премии есть только у трех музеев.

После отмены ковидных ограничений сотрудники Музея истории ГУЛАГа поехали в Страсбург, чтобы забрать статуэтку. Там их лично поздравил Иван Солтановский, в то время — постпред России при Совете Европы. «Все нас поздравляли и хвалили. Тогда мы [еще] не чувствовали никакого осуждения за то, что мы сделали что-то не так», — вспоминает сотрудник музея Антон.

Победа считалась большим достижением для департамента культуры Москвы, которому подчинялся музей, рассуждает Антон. Новость о ней опубликовали на сайте мэра Москвы, статуэтку выставили в одном из залов музея: «Мы были полны надежд, планов и купались в заслуженных поздравлениях».

В те годы музей не знал, что такое давление властей, вспоминает другой бывший работник Борис:

Музей истории ГУЛАГа

«Не могу сказать, что нас кто-то недолюбливал»

Музей истории ГУЛАГа появился в 2001-м по инициативе историка Антона Антонова-Овсеенко. Он — сын революционера и советского политического деятеля Владимира Антонова-Овсеенко, «врага народа», расстрелянного в 1938 году по обвинению в связях с троцкистами. После смерти Сталина Антонова-Овсеенко реабилитировали. 

Сперва музей занимал небольшое здание в центре Москвы на Петровке, его предоставило правительство Москвы. Отношения с департаментом культуры были хорошими; работники музея «никогда не чувствовали давления или непонимания», рассказывает один из них.

В 2011-м руководителем департамента культуры стал Сергей Капков. При нем в московской культурной политике начались прогрессивные реформы, которые горожане вспоминают добрым словом до сих пор: власти благоустроили главные парки и модернизировали библиотеки; музеи и театры получили финансирование и новых инициативных директоров.

Период Капкова Антон описывает как «золотое время для музея». В 2012-м новым директором музея назначили Романа Романова, до этого работавшего замом Антонова-Овсеенко (тот ушел на пенсию в 92 года, но остался почетным президентом музея). 

Под руководством Романова Музей истории ГУЛАГа превратился в один из ключевых российских проектов, занимающихся сохранением памяти. В 2013-м там открылся социально-волонтерский центр, который поддерживал пожилых людей, переживших преследование со стороны государства (волонтеры помогали им по дому, сопровождали в больницу, устраивали концерты). 

В том же 2013-м запустился проект «Мой ГУЛАГ», для которого работники музея и волонтеры записали сотни воспоминаний о репрессиях. Позже, при Романове, на территории музея высадили Сад памяти и построили павильон для временных экспозиций. 

В 2015-м при покровительстве Капкова музей получил новое здание — четырехэтажный дом в Самотечном переулке в том же Тверском районе.

Здание, построенное в 1906 году, прошло через капитальную реконструкцию. Новый проект разработало российское архитектурное бюро Kontora. Архитекторы Дмитрий Барьюдин и Игорь Апарин придумали выстелить фасад здания медными листами, которые со временем окислялись, отчего фасад становился «мрачными и страшным».

На открытие пришел мэр Москвы Сергей Собянин. Ему задумка архитекторов понравилась: он сказал, что «здание создает атмосферу тех лет и событий». 

В 2015 году Капков ушел из мэрии. С этого времени и до 2023-го московской культурой управлял Александр Кибовский. Антон, работавший в этот период в музее, рассказывает, что «отношения [с мэрией] стали чуть прохладнее, потому что Кибовский просто не был так заинтересован в нашем музее, как Капков». 

В 2023-м Кибовского сменил Алексей Фурсин. А в июле 2024-го Кибовского арестовали по делам о получении взяток и мошенничестве и отправили в СИЗО. 

«Были более теплые периоды [отношений с департаментом культуры], были более прохладные… Не могу сказать, что нас кто-то недолюбливал», — рассказывает Антон. Он вспоминает что Фурсин приезжал в Музей истории ГУЛАГа с семьей.

В честь музея правительство Москвы даже переименовало трамвайную остановку, которая находилась в ста метрах от здания. 

Но в начале 2026-го это название исчезло без анонсов и объяснений. Теперь московский трамвай № 50 проезжает «4-й Самотечный переулок» вместо «Музея истории ГУЛАГа». 

«Опустился некий туман»

«Все были обескуражены и растеряны», — вспоминает Антон февраль 2022 года, начало большой войны между Россией и Украиной.

Бывший сотрудник музея Валерий вспоминает, что вскоре после начала вторжения коллеги провели собрание, на котором обсуждали, как продолжать работу в новых условиях и какие могут быть «точки невозврата» — то есть при каких обстоятельствах сотрудники уже не смогут промолчать, несмотря на риск ликвидации музея.

Работники, согласившиеся поговорить с «Берегом», отмечают: они осознавали, что музей государственный — поэтому «публичные заявления любого из членов команды могут стать для него [музея] последними».

Практически единогласно они решили «продолжать аккуратно работать в допустимых границах», «не выступать с публичными заявлениями» и «сосредоточиться на тематике музея», то есть историческом периоде с 1918 по 1956 год. 

Часть команды покинула музей после начала войны, еще несколько человек — после объявления мобилизации в сентябре 2022-го (они эмигрировали). «Каждые проводы ощущались как маленькая смерть. Но потом все потихоньку стабилизировалось. Все просто ушли в работу», — вспоминает тот период Борис.

Валерий, один из уехавших из-за мобилизации сотрудников, занимался в музее публичной программой и продолжил работать в музее из-за границы: «Это была невероятная история. Благодаря команде нашего отдела и опыту работы вместе мы настроили процесс так, что я мог участвовать в организации мероприятий удаленно». 

И хотя сразу после начала войны музей ненадолго сократил количество событий, его публичная программа не исчезла. «Мы стали адаптировать мероприятия под новый контекст — чтобы через них помогать людям рефлексировать происходящее», — говорит Валерий.

Сотрудники продолжали проводить лекции и выкладывать записи на ютьюб. В феврале 2023-го там появился цикл лекций историка Ивана Куриллы о том, как политика влияет на историю (в январе 2026-го Куриллу объявили «иноагентом»). Музей выпускал и спектакли, например «Горький слон» — про визит Максима Горького на Соловецкие острова. 

Антон вспоминает, что раньше в музее выступали филолог и исследователь исторической памяти Николай Эппле и политолог Екатерина Шульман. Однако после начала войны «стало уже очевидно, что, наверное, теперь в государственных музеях будет сложно организовать мероприятия с их участием», говорит бывший сотрудник «Берегу». Лекторов принялись объявлять «иноагентами», и многие уехали из России.

В первые месяцы войны в музей не поступало никаких «указаний сверху», утверждают сотрудники, опрошенные «Берегом». Однако постепенно ситуация начала накаляться — причем, как вспоминает Антон, не только для Музея истории ГУЛАГа, но и в принципе для всех музеев, подчиняющихся департаменту культуры Москвы:

Примерно через год после начала полномасштабного вторжения появились «неформальные сигналы» о «черных списках», которых, как вспоминает сотрудник, «никто в глаза не видел». «То есть с этим художником не работаем, этого снимаем. Причем по каким причинам кого-либо нужно было игнорировать, музейному сообществу не объясняли. Опустился некий туман», — поясняет Антон. 

Но и этот «некий туман» не остановил работу. Несмотря на то, что после начала войны ушла значительная часть сотрудников Студии визуальной антропологии — а именно этот отдел записывал интервью узников лагерей и воспоминания сотрудников ГУЛАГа, — главный проект студии, «Мой ГУЛАГ», продолжил существовать. 

Борис, имевший отношение к студии, вспоминает: «Это [сохранение воспоминаний] была, наверное, моя главная мотивация фигачить, особенно после начала войны. Ну а когда, если не сейчас?»

В 2024 году вышла вторая книга проекта «Мой ГУЛАГ» — с расшифрованными воспоминаниями людей, которых коснулись репрессии. Туда вошло интервью Майи Кара-Мурзы, бабушки политика Владимира Кара-Мурзы, который в тот момент уже сидел в колонии по обвинению в «госизмене».

«Это должно было стать таким небольшим посланием», — вспоминает работавший над этим проектом Борис.

«Начались рыдания, потом запах валерьянки по коридору»

Настоящие проблемы у Музея истории ГУЛАГа появились только летом 2024 года.

20 августа сотрудники музея получили от директора Романа Романова устное распоряжение закрыть сайт. От кого распоряжение пришло ему самому, работникам не говорили. Никаких объяснений, зачем это нужно делать, тоже не последовало.

На сайте к тому времени можно было найти только анонсы событий, записи лекций, информацию о новых проектах, а также инструкцию для поиска репрессированных родственников.

«Ничего опасного или некорректного там не было. Все было посвящено исключительно теме репрессий и жизни в Советском Союзе», — уверен Антон. 

Сайт закрыли, на нем повесили плашку о «технических работах»; публичных комментариев об этом музей не давал.

Когда стало ясно, что это навсегда и сайт уже не вернется, руководители музея объяснили команде о полученном распоряжении. По мнению Антона, это было «неформальное предупреждение» от департамента культуры по поводу будущего Музея истории ГУЛАГа.

Он полагает, что и в департамент оно пришло «откуда-то сверху», — а чиновники мэрии, в свою очередь, попросили Романова «быстренько закрыть сайт» и «написать на нем что угодно».

Работники музея обсуждали, стоит ли рассказать о происходящем в музее публично, — но не стали этого делать. По их объяснениям, у них оставалась надежда, что департамент культуры сможет отстоять один из ведущих музеев города. «Все хотели сохранить музей, поэтому мы ничего не сливали [журналистам] и не комментировали, — рассказывает Антон. И добавляет: — Вели себя добросовестно по отношению к департаменту культуры». 

К тому же, несмотря на закрытие сайта, музей, как обычно, принимал посетителей и вел соцсети. Никаких заявлений о полном прекращении работы от руководства не поступало.

Спустя пару месяцев, в октябре 2024 года, до сотрудников дошли слухи, что музей все-таки закроют.

А в ноябре к ним пришли сотрудники госучреждения, которое занимается проверкой строящихся в Москве объектов (официально оно называется ГБУ ЦЭИИС), — с внеплановой проверкой. Как вспоминает Антон, сотрудники ЦЭИИС «даже не скрывали, что пришли найти какие-нибудь нарушения, чтобы закрыть музей».

За несколько месяцев до их визита в музей уже приходили работники МЧС — с проверкой пожарной безопасности. Музей успешно ее прошел. Но в ЦЭИИС с выводами МЧС не согласились. В середине ноября «из-за нарушений пожарной безопасности» здание музея официально закрыли. 

Когда уже после этого в прессе появились новости о закрытии здания, удивленные эмчеэсники связались с руководством музея. «Они нам позвонили и говорят: «Это что там такое происходит? Это вообще наша прерогатива — музеи закрывать из-за пожарной безопасности. У вас же все в порядке было»», — вспоминает Антон.

Закрытие здания сотрудники переживали «как конец света». Директор Роман Романов, как вспоминает Борис, сообщил команде о решении ЦЭИИС «со свойственным ему оптимизмом», объяснив, что сейчас «такие времена» и это «нужно просто пережить». «Опять начались рыдания, примерно как на нашей первой общей встрече после начала войны, — вспоминает Борис. — Потом опять рыдания, потом запах валерьянки по коридору».

Антон считает, что люди, принимавшие решение о закрытии здания музея, вряд ли вообще понимали, чем он занимается:

«Когда стало понятно, что эта работа под угрозой, стало очень тяжело и грустно, — говорит Антон об этом времени в музее. — Чисто по-человечески начинаешь думать, что второй такой работы может и не быть — с таким совпадением ценностей, смыслов, профессионализма и самоотдачи». 

Сотрудники музея гадали, чем конкретно не угодили вышестоящим инстанциям. Как вспоминает Антон, они действительно не понимали, что происходит и почему музей оказался в опале (хотя полномасштабная война с Украиной, сопровождающаяся разгромом гражданских свобод внутри России, шла уже больше двух лет):

И все же это был еще не финал. При закрытом здании и отключенном сайте музей мог продолжать другую работу: сотрудники занимались архивом, записывали интервью, вели проект «Мой ГУЛАГ» и другие. 

Музей даже получил финансирование из городского бюджета на 2025 год. И хотя царила пугающая неопределенность, сотрудники сохраняли надежду, что «музей законсервировали и, когда можно будет, откроют снова», рассказывает один из сотрудников институции.

Более того, невзирая на сокращение работы, из музея никого не уволили. Тем, кто раньше взаимодействовал с посетителями, нашли другие занятия. «Музей — это большая научная организация, где нужны расшифровщики, люди, которые занимаются сканированием документов и книг, описанием [экспонатов из архива]», — объясняет Антон.

В самом конце декабря 2024-го команда узнала очередную пугающую новость: департамент планирует избавиться от директора Романа Романова. Официально о своем увольнении Романов сообщил команде в первый день после январских каникул. «Хотел дать сотрудникам отдохнуть и пожить нормальной жизнью», — считает Антон.

Как ранее писала «Медуза», увольнение Романова могло быть связано с тем, что он отказался цензурировать раздел, посвященный советским репрессиям, на готовящейся выставке в Музее Москвы (в ней участвовал в том числе Музей истории ГУЛАГа). В итоге весь раздел убрали из проекта.

Антон предполагает, что эта история «была лишь паникой мелкого чиновника» — и вряд ли стала основной причиной, чтобы убрать Романова: «Для нас выставка в Музее Москвы была одной из десятков, в которой мы принимали участие с небольшими текстами и экспонатами».

При этом сам Антон, по его словам, «все время искал логику и пытался разгадать тайные знаки», почему музей не закрыли в один момент:

«Мы оказались вытеснены в какое-то маргинальное пространство»

На прощальной встрече с сотрудниками Роман Романов сообщил, что его «трудовой договор расторгнут» и что «у музея будет новый директор». Причины своего увольнения руководитель музея не назвал. Как считает Антон, «коллективу и не нужно было пояснять»: «Все всё понимали». 

Через год после этого Романова исключили из Совета по правам человека при президенте РФ, в который он входил с 2012-го. 

Увольнение Романова, проработавшего в должности почти 13 лет, для сотрудников стало очередным ударом. «Он был настоящим визионером, вокруг которого все строилось», — считает бывший работник музея, поговоривший с «Берегом». Его коллега соглашается с этим описанием и называет Романова «душой всего музея». 

Антон рассказывает, что коллектив обсуждал, что, может быть, необходимо показать несогласие с кадровым решением — и уволиться в знак несогласия. Но, как и в других ситуациях, работники Музея истории ГУЛАГа снова решили промолчать. На этот раз — чтобы не обрушить оставшиеся музейные проекты, вроде социально-волонтерского центра:

В итоге из музея никто не ушел. Более того, «люди продолжали верить, что нас сейчас спасут», вспоминает Борис.

При этом работать без Романова было страшно: сотрудники боялись, что без понимающего руководства проекты музея развалятся, говорит один из бывших работников институции. «Я горжусь тем, что мы смогли и без Романа, будучи обезглавленными, продолжить работу», — добавляет Борис.

Примерно через неделю после увольнения Романова в музей назначили нового руководителя — директора Музея Москвы Анну Трапкову. Она была известна как прогрессивная чиновница, которая начала карьеру в музейной сфере в 2014 году, когда главой департамента культуры Москвы был Сергей Капков, покровительствовавший Музею истории ГУЛАГа. До Музея Москвы она работала в Пушкинском музее и «Гараже».

Трапкова была в хороших отношениях с Романовым, бывший директор лично представил ее сотрудникам. Ее назначение было воспринято работниками как «далеко не худший вариант». 

«Трапкова — большой профессионал, она с уважением относилась к музею, приходила на наши мероприятия, — вспоминает Антон. — [Вместо нее] мог прийти руководитель, который сразу бы все обесценил». Борис называет Трапкову «чиновником с абсолютно человеческим лицом»: она ничего не запрещала и сосредоточилась на том, чтобы «чтобы музей работал, но тихо». 

После назначения Трапкова продолжила работать и на прежнем месте, в Музее Москвы. Но речи об официальном объединении институций не шло. 

На одной из первых встреч с коллективом Анна Трапкова заявила, что «понимает и уважает» миссию музея и «сделает все возможное, чтобы его сохранить», рассказывают сотрудники. 

По мнению Антона, с этой задачей Трапкова справилась:

В этот год организации, тем не менее, запретили любую публичную деятельность. Вслед за сайтом сотрудникам велели заморозить музейные соцсети. Распоряжения об этом поступали им из департамента культуры Москвы через Трапкову и в устной форме, утверждают бывшие работники институции. При этом запреты никак не объяснялись. 

«Очевидно, был введен полный бан на упоминание музея и на любое сотрудничество с нами», — объясняет один из сотрудников.

Однако приказа о демонтаже экспозиции не поступало. Интересующиеся темой репрессий люди, вспоминает Антон, отправляли сообщения через соцсети и просили провести для них «тайные экскурсии». Желающих было много: одни планировали сходить в музей «всю жизнь», но так и не успели сделать этого до закрытия, другие просто хотели поддержать работников в тяжелое время. 

Но кроме сотрудников, в здание музея никого не пускали. «У нас был утвержденный [Трапковой] план работы. Мы приходили в 10 утра и выходили в семь вечера», — вспоминает Антон работу в закрытом музее. 

После ухода Романова и закрытия здания музей лишился почти всех внебюджетных спонсоров. Поэтому то, что раньше воспринималось как обычная задача, в 2025-м сотрудники стали ощущать как «победу и достижение». 

«Мы попали в какое-то замороженное небытие. Это был травматичный опыт для всей команды. Мы поддерживали друг друга как могли, но это разъедало изнутри. Мы не могли строить никаких планов, нам не давали конкретики, было сложно планировать свою жизнь», — рассуждает один из бывших сотрудников в беседе с «Берегом».

Вместе с Трапковой работники готовы были изменить экспозицию — только чтобы получить разрешение открыть музей заново и продолжить работу.

Через нового директора департаменту предлагали, к примеру, перезаписать аудиосопровождение — чтобы избавиться от голосов, которыми озвучены некоторые письма и дневники репрессированных людей. В этом проекте участвовали актрисы Лия Ахеджакова и Чулпан Хаматова и актер Максим Виторган; все они публично выступили против вторжения.

Сотрудники также были готовы переписать формулировки в экспликациях, которые могли показаться департаменту культуры Москвы «опасными».

Что на это отвечали в департаменте, неизвестно. По крайней мере, через Трапкову чиновники не передавали никаких указаний. «Видимо, департамент уже был занят проектированием нового музея, куда нас не погружали. Поэтому этот год нас вообще не трогали», — предполагает Антон. 

За год молчания вышли несколько давно готовившихся книг. Изначально их должно было выпустить издательство Музея истории ГУЛАГа — но после закрытия книги передали другим издательствам, где их опубликовали без логотипа организации.

«Это нас поддерживало — знать, что все-таки есть те, кто не боятся пожать нам руку, — вспоминает издание этих книг Антон. — Потому что мы оказались вытеснены в какое-то маргинальное пространство».

«Режим придет, когда ему будет нужно»

Летом 2025 года работники Музея истории ГУЛАГа, уже привыкшие к музею без посетителей, заметили в здании незнакомых людей. Они ходили по экспозиции и не обращали внимания на сотрудников. На расспросы неизвестные отвечали, что работают на компанию Grata Adv. Сами они не задавали сотрудникам музея никаких вопросов.

Рекламное агентство Grata Adv в 1996 году основала выпускница Московского полиграфического института Татьяна Панферова. Эта компания занимается дизайном выставочных стендов, оформлением музеев и сувенирной продукции. 

Один из собеседников «Русской службы Би-би-си», знакомый с деятельностью Grata, объяснял, что после начала полномасштабной войны компания «нашла свою нишу» — занялась «патриотическими выставками». К примеру, Grata делала экспозицию для музея «Юные защитники Родины» в Курске, оформление для Музея Победы в Москве и участвовала в создании выставки, посвященной Сергию Радонежскому, в Сергиево-Посадском музее-заповеднике. 

Борис рассказывает, что появление Grata стало для него последней каплей: «Я понял, что уже год живу в неопределенности и все становится только хуже — в музее появляются люди непонятного вида, которые не здороваются с тобой, а сразу идут что-то измерять в экспозиции. Меня это уничтожало, я больше не мог этого выдерживать. Я решил лучше запомнить музей таким, каким я его любил, а не видеть его разрушение». 

Вскоре он уволился:

20 февраля 2026 года сотрудников собрали в кинозале. В тот же день, еще до этой встречи, на сайте сменилась заглушка: теперь она сообщала, что Музей истории ГУЛАГа закрывается, а на его месте появится Музей памяти. Он «будет посвящен памяти жертв геноцида советского народа; экспозиция охватит все этапы военных преступлений нацистов в годы Великой Отечественной войны». (Именно эту экспозицию сотрудники Grata собирались делать в Музее памяти «под ключ».)

В кинозале к сотрудникам вышли Надежда Преподобная, недавно назначенная замглавы московского департамента культуры, и директор нового Музея памяти Наталья Калашникова.

Трапковой на этой встрече уже не было, и Преподобная с Калашниковой объявили сотрудникам, что с этого дня музей меняет концепцию, название и директора.

Как считает Антон, участвовавший в этом собрании, для Преподобной, которая вступила в должность только в сентябре 2024 года, Музей памяти «стал якорным проектом» в котором она была «лично заинтересована». 

«То, что сейчас происходит на полях сражений и не только, — прослеживается явная параллель [с прошлым]. И те факты, которые имеют место, говорят именно о том, что геноцид до конца мы не победили», — сказала на встрече удивленным сотрудникам Преподобная (аудиозапись встречи есть в распоряжении редакции).

Трапкова сохранила свой пост в Музее Москвы — но летом 2026 года покинула и эту должность.

«Надеюсь, вы не будете делать резких движений, и мы выполним эту государственную задачу»

Приход Натальи Калашниковой, которая прежде руководила музеем «Смоленская крепость», а еще называла себя ветераном СВО, отдельно изумил сотрудников Музея истории ГУЛАГа.

«Было ощущение, что происходит сюр… Насколько я понимаю, у Калашниковой не было своей команды. Вероятно, ей сказали, что у музея уже есть коллектив и ей там помогут», — вспоминает Антон. 

До «Смоленской крепости» Калашникова прошла программу «Капитаны культуры» — новый государственный карьерный лифт для музейных руководителей среднего звена. Прежде она возглавляла отдел науки в Мемориальном музее Скрябина и работала проректором Московского государственного института культуры (МГИК).

В институте Калашникова руководила фронтовой концертной бригадой и утверждала, что почти каждый месяц ездит со студентами на войну. Очевидно, благодаря этой работе она получила статус ветерана боевых действий и медаль «участника специальной военной операции». 

«Смоленская крепость» при Калашниковой участвовала в акции поддержки российских военных «Спасибо героям», организовывала встречи с участниками войны с Украиной и вместе с Минобороны РФ проводила выставку «Лики фронта». Там выставляли портреты участников вторжения в Украину.

Из чего в Музее памяти будут создавать новую экспозицию, на встрече сотрудников с Преподобной и Калашниковой не рассказали. 

»[У нового музея] не было ни научного коллектива, который над этим работает, ни какой-то коллекции предметов, которые лягут в основу [экспозиции]», — вспоминает бывший сотрудник Музея истории ГУЛАГа. — Создалось ощущение, что это совершенно внешний проект, который будет просто инсталлирован в здание музея, и коллективу будет предложено его обслуживание. То есть что будет в этих залах, какой нарратив, что вообще происходит — было непонятно».

На встрече, как обращало внимание издание «Верстка», Калашникова говорила: «Я ветеран боевых действий, я много езжу. Я очень надеюсь, что вы не будете принимать резкие движения, а просто поможете. И мы выполним эту государственную задачу». 

Согласно уставу нового музея, который изучили журналисты «Верстки», одной из целей институции будет «сохранение, популяризация и защита традиционных российских духовно-нравственных ценностей».

На февральской встрече с сотрудниками Преподобная отмечала: она «не уверена», что теме репрессий в новой экспозиции будет уделяться «должное внимание». 

Тогда же сотрудники интересовались у замглавы Минкульта и нового директора, что будет с коллекцией Музея истории ГУЛАГа, его волонтерами, Фондом памяти и другими проектами. Выступающие ответили: «Коллекция музея будет, безусловно, сохранена»; работу волонтеров они предлагали продолжить уже в новом музее, если те «будут не против».

На более конкретные вопросы о судьбе проектов и архивов Музея истории ГУЛАГа Преподобная ответить не смогла, оговорившись, что об этом в департаменте культуры еще не думали: «Все, что нужно делать в соответствии с законом, мы будем делать. Я не хотела бы сейчас ставить жирную точку или восклицательный знак. Сейчас переходный период, и, если честно, мы не так глубоко его проработали».  

Сотрудникам музея предложили остаться. Сделать это захотели немногие. Примерно половина ушла вскоре после февральской встречи. Остальные, как рассказывает один из уволившихся, «вероятно, рассматривают своей целью как-то законсервировать коллекцию [Музея истории ГУЛАГа], оставить ее для будущих поколений».

В середине марта Наталья Калашникова подписала указ о демонтаже старой экспозиции. Как отмечал один из бывших сотрудников музея в разговоре с «Русской службой Би-би-си», часть экспозиции, например специально построенные инсталляции, «просто отправили на свалку»:

Музей памяти геноцида советского народа

За месяц до открытия музея «даже Калашникова точно не знала, что будет в залах», утверждают бывшие сотрудники. Причиной была вовсе не секретность — а то, что экспозиция делалась «второпях и на коленке».

На февральской встрече с сотрудниками Наталья Калашникова рассказала, что за «научную часть» нового музея будет отвечать историк, политолог и глава созданного в 2023 году Национального центра исторической памяти при президенте РФ Елена Малышева. Среди его официальных целей — «сохранение и защита традиционных российско духовно-нравственных ценностей, культуры и исторической памяти». 

В 2023-м Малышева заявляла, что «Россия формирует собственную школу исторической памяти», в которой «историческая память — это то, что стабилизирует именно [российское] общество и отвечает общественному запросу». 

Официальное открытие Музея памяти состоялось 22 июня. Тем не менее посетителей туда до сих пор пускают только по предварительной записи. 

* * *

«Ты вначале скажи, что у нас все на основе исторических документов, и наш центр памяти упомяни!» — наставляет длинноволосого юношу с бейджем высокая сотрудница постарше. Юноша взволнованно кивает.

На входе несколько сотрудников музея выстроились в ряд: они тоже взволнованы и нарочито вежливы. Экскурсии проводят только по будням в полдень. До начала экскурсии несколько минут, посетителей практически нет. Судя по разговорам сотрудников, записавшихся можно пересчитать по пальцам, но к назначенному времени некоторые не дошли.

Ждать начала экскурсии гостям предлагают в кафе. Купить воды или кофе там пока нельзя. В Музее истории ГУЛАГа кафе было аскетичным: серые стены, черные металлические перекрытия, столы из нержавейки. Дизайнеры пришедшего ему на смену Музея памяти, видимо, пытались стилизовать пространство под советский буфет. В помещении появились фальшколонны с барельефами в виде серпа и молота, а неподалеку от них белые скульптуры пионеров — мальчик-горнист и девочка-барабанщица. 

«Этот этаж очень отличается от нашей экспозиции, — начинает экскурсию длинноволосый гид. — Тут светло и много примет довоенного времени. Так мы хотим показать, насколько одномоментным может быть переход от мирной жизни к войне».

В выставочных залах, как и во времена Музея истории ГУЛАГа, окна зашторены, а свет приглушен.

Экскурсовод предлагает посмотреть видеосюжет с кадрами довоенной жизни. Картинка выглядит неестественной — кажется, это нейрослоп. Сотрудник музея подтверждает: видео сгенерировано на основе архивных изображений. Почти в каждой сцене попадаются свойственные ИИ ошибки: у студентки три руки, вместо надписи «МОРОЖЕНОЕ» на вывеске киоска написано «MОРОNЕНDЕ».

«Геноцид — это очень сложное и противоречивое слово», — говорит экскурсовод. Он стоит у металлической сетки с крупно написанными фразами: «преступления против детства», «угон в рабство», «карательные операции», «уничтожение культуры».

«Кто-то может сказать, что на [любой] войне ужасно и случаются эксцессы, однако те события, которые произошли в 1941–1945 годах, — это не эксцессы, а целенаправленный план на уничтожение советского населения», — подводит он к основной теме музея.

По пути в следующий зал экскурсовод рассказывает про «Зеленую папку» Геринга, «План голода» и другие директивы нацистской Германии, входившие в Генеральный план «Ост».

Интерактивная карта не включается — приходится объяснять на пальцах. Посетители скучают. 

— Регион, который планировалось полностью германизировать, — это Готенгау — может быть, кто-нибудь слышал…

— Крым! — громко выпаливает один из гостей.

«О войне часто говорят: смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика, — продолжает экскурсовод. — Но наш музей создан для того, чтобы смерть каждого из восьми миллионов жертв геноцида советского народа была личной трагедией для каждого из нас». 

Экспозиция строится вокруг выдуманной семьи Лебедевых: отца, матери и четверых детей — двоих сыновей и двух дочерей разных возрастов. Через их судьбы рассказывается история о том, как происходил «геноцид советского народа» во времена Великой Отечественной. Как именно зовут героев, экскурсовод не уточняет. Посетители могут узнать о Лебедевых больше, послушав записанные от лица персонажей рассказы, но гид не дает на это времени. 

Экскурсовод кратко обозначает, что в начале войны отец и старший сын уходят на фронт, а старшая дочь, студентка ленинградского мединститута, оказывается в блокаде.

Персонажей семьи Лебедевых играют актеры, но узнать их в лицо не удается. Кроме одного: актер, худрук МХТ имени Чехова Константин Хабенский сыграл музейного архивариуса. Он рассказывает о военных преступлениях немецкой армии.

В 2018 году Хабенский написал сценарий и сам срежиссировал картину «Собибор» о польском лагере смерти, где в 1943-м произошло восстание заключенных. Главную роль, организатора восстания и лейтенанта Красной армии Александра Печерского, исполнил сам Хабенский.

В интервью «Медузе» об этом фильме Хабенский говорил, что фильм патриотический, но ему «очень важно было уйти от красного кумача с любой эмблемой на этом красном». Создателям экспозиции нового музея избежать этого вряд ли удалось.

Чтобы посетители, которые хотят изучить экспозицию тщательнее, не отбивались от группы, сзади их подгоняют другие сотрудники музея.

Следующий зал посвящен массовым убийствам советских граждан. Посетителям включают видео, в котором актриса, играющая мать, рассказывает, как «пустели целые деревни, а дороги были усеяны телами». Неподалеку от экрана стоит грузовик, манекен рядом изображает нациста, который пытается схватить за локоть подростка, на нацисте противогаз. На стене рядом с грузовиком видеопроекция: дети с игрушками в руках по одному залезают в кузов на фоне горящих деревянных домов (все это тоже нейрослоп).

Экскурсовод рассказывает, что это «душегубка», или газенваген. На кузове грузовика сменяются надписи о том, что таких машин были десятки, в каждой из них можно было умертвить до 60 человек и немецкие военные убивали с помощью газа не только взрослых, но и детей, включая воспитанников детских домов, пациентов туберкулезных и психиатрических лечебниц.

Словосочетания вроде «маленьких пациентов убивали» выделены более крупным кеглем и красным цветом.

Экскурсия продолжается рассказом о тактике «выжженной земли» и ведет посетителей через коридор, стилизованный под сгоревшую деревянную избу. В рельефе стен угадываются очертания лежащих друг на друге человеческих тел: художник с помощью декораций попытался передать, как выглядят заживо сгоревшие люди. На углу стоит одетый в нацистскую форму манекен с канистрами в руках.

С каждым новым залом сцены с манекенами становятся все более масштабными. Несколько фигур немецких военных направили оружие на женщин, детей и пару советских солдат: один стоит, опираясь на костыль, у другого руки стянуты за спиной колючей проволокой, гимнастерка на спине разорвана, из-под нее виднеются свисающие куски кожи. 

«Попрошу вас запомнить некоторые элементы наших героев — мы [к ним] еще вернемся», — говорит экскурсовод. Из-за обилия деталей в этой сцене запомнить что-то довольно сложно.

Экскурсовод возвращается к определению термина «геноцид» и рассказывает, как людей угоняли в рабство. Он предлагает обратиться к очередной интерактивной карте России, чтобы увидеть, сколько людей отправляли в лагеря и где их держали. 

Гид нажимает на очертания Ингушетии. Даных по этому региону нет. «Прошу прощения, впоследствии Центр исторической памяти будет загружать все больше и больше информации о местах, связанных с геноцидом советского народа, — смущается юноша. — Давайте посмотрим Крым» (данные по Крыму загрузить успели).

Экскурсовод переходит к рассказу о лагерях, в которых содержались пленные несовершеннолетние. В посвященном этому зале сидят несколько манекенов, изображающих детей и подростков. Не стене неподалеку — трафаретная надпись:

• За плохую работу — лишение еды
• За неповиновение — порка розгами
• За нарушение режима — карцер
• За попытку побега — расстрел

«Особый цинизм заключается в том, что подобные лагеря располагались на территории бывших пионерлагерей», — продолжает экскурсовод с интонацией пропагандиста Дмитрия Киселева и включает видеозапись с актером, который играет младшего сына выдуманных Лебедевых: по замыслу создателей экспозиции, он оказался в одном из таких лагерей. 

Ребенок рассказывает, что пленных «били за слезы» и заставляли заниматься тяжелым физическим трудом. По словам мальчика, здоровые дети в какой-то момент исчезали из бараков — их забирали врачи, чтобы превратить в доноров крови для немецких солдат.

Следующая часть экспозиции посвящена как раз этому: это ржавая металлическая кушетка с ремнями для привязывания пациентов. Она покрыта кровью. За ней — несколько рядов длинных полок, полностью заставленных бутылками с бордовой жидкостью, которая должна изображать кровь. В полумраке с точечным желтым светом экспозиция выглядит пугающе. Вдобавок в музее очень холодно — все вместе это внушает ужас.

Звучат женские всхлипывания — сначала кажется, что плачет кто-то из посетителей, но вскоре становится ясно, что это аудиозапись. Экскурсовод упрекает Германию в том, что она сознательно нарушила положения Женевских конвенций, которые сама же ратифицировала в 1934 году.

«Но мы не сказали вам о еще одном типе лагерей — дулаг», — говорит экскурсовод. Транзитным лагерям для временного содержания советских военнопленных посвящена отдельная часть экспозиции. Перекрытия в этой части музея обмотаны колючей проволокой; над посетителями возвышаются вооруженные манекены в немецкой форме. Актер, играющий заключенного, рассказывает об условиях содержания в лагере. 

«Ленинград боролся не только за свое выживание, но и, как сосредоточение русской культуры, за нее»

Гостей музея приглашают подняться наверх, чтобы узнать о судьбе советских граждан, угнанных в Германию, — остарбайтеров. Подниматься надо по узкой металлической лестнице, в полумраке приходится смотреть под ноги.

Первое, что видит посетитель наверху, подняв глаза от пола, — направленное прямо ему в лицо дуло винтовки. Ее, как обычно, держит манекен в немецкой форме.

Экскурсовод сообщает, что бесплатной рабочей силой охотно пользовались компании, которые активны и успешны до сих пор, — например, Siemens, Mercedes и Bosch, — а пленных девушек «разыгрывали в лотерею» по 10 марок за билет. Тут показывают видео с младшей дочерью выдуманных Лебедевых: она стала одной из тех, кого насильно вывезли в Германию.

В следующем помещении музея посетителей возвращают обратно в СССР — эта часть экспозиции рассказывает о блокаде Ленинграда. Зал прикидывается парадной: в углу — деревянные сани, на стене — дверные звонки. Один проход ведет в квартиру, где находится покрытый скатертью стол с книгами, а возле печи-буржуйки сидит манекен, изображающий девочку-подростка, у нее плюшевый медведь в руках.

С экрана о своем опыте работы медсестрой рассказывает актриса, играющая старшую дочь Лебедевых. Она мельком упоминает имена некоторых реально существовавших жителей блокадного Ленинграда — в частности, профессора Алексея Беззубова и Даниила Кютинена.

«Ленинград боролся не только за свое выживание, но и — как сосредоточение русской культуры — за нее», — приглашает гостей музея в следующий зал экскурсовод. Там очередное видео: оккупанты грабят усадьбу композитора Петра Чайковского. Константин Хабенский с экрана рассказывает, сколько школ, библиотек и музеев уничтожили солдаты Третьего рейха. 

Затем посетителей заводят в зал, посвященный Дороге жизни, где показывают короткий фильм о том, как дирижер Карл Элиасберг сумел собрать оркестр и сыграть Седьмую симфонию Дмитрия Шостаковича в разгар блокады.

От блокады экскурсовод переход к лагерям смерти: он показывает на витрину, в которой лежат роба и личные вещи, принадлежавшие узникам Дахау и других концлагерей. Рядом экран с весами и несколько шайб из эпоксидной смолы с предметами внутри.

Экскурсовод кладет одну шайбу на весы. На экране появляется информация о спрятанном внутри нее предмете: это наградной перстень-печатка, сделанный из золотых коронок жертв концлагерей (реальный ли это экспонат, неясно).

Гид показывает видео с актером, играющим отца семьи Лебедевых — по сюжету он освобождал лагерь Штуттгоф под Данцигом. Публику больше интересуют декорации: в этом зале несколько бутафорских крематорных печей; заслонка одной из них открыта. На каталке — гора угля вперемешку с пеплом и муляжом недогоревшей кости (нижней челюсти с зубами). 

Блок, посвященный преступлениям Третьего рейха и его разгрому, экскурсовод завершает у манекена в гимнастерке с девочкой на руках. По словам сотрудника музея, это отсылка к берлинскому памятнику Воину-освободителю (видимо, речь о позе).

Тема геноцида советского народа, по мнению кураторов музея, не ограничивается преступлениями времен Великой Отечественной: часть экспозиции посвящена японскому милитаризму. «Фактически их методы совпадали, но у японцев есть одна характерная особенность — бактериологическое оружие и эксперименты на людях», — рассказывает экскурсовод. 

Посетители устали и замерзли. Декорации с окровавленными белыми халатами и простынями, лабораторным оборудованием и реалистичными макетами человеческих органов уже не впечатляют.

Актер, играющий Лебедева-старшего, рассказывает с экрана, что войска СССР пытались предотвратить использование бактериологического оружия против советских граждан и после разгрома японцев нашли несколько уцелевших лабораторий с останками жертв экспериментов. 

Наконец, экскурсовод доводит посетителей до последнего зала — лектория, где показывают фильм о Нюрнбергском процессе. Посетители занимают места перед экраном. За пять минут видео некоторые успевают задремать.

В конце экран поднимается — за ним пряталась последняя инсталляция: за деревянным бортиком стоят два десятка мужчин в костюмах, с их рук стекает кровь, а перед ними, в грязи, лежат человеческие останки и вещи.

«Обратите внимание на детали которые вы видели в панораме расстрела, — напоминает экскурсовод. — Они смотрят на последствия своих действий: вот костыли матроса, нашивки комиссара, [игрушечный] крокодил, которого держал в руках мальчик». 

Сотрудник музея рассказывает, что о теме геноцида советского народа «не говорят нигде» — только в России. «Хочется завершить [экскурсию] цитатой президента: у этих преступлений нет срока давности», — почему-то неуверенно говорит гид.

— Мы музей молодой — если можно, напишите, пожалуйста, отзыв на «Яндекс Картах», — добавляет на прощание сотрудник, стоящий на входе.

— А я у вас опечаточку нашел, — подходит к нему один из посетителей.

— Исправим! Мы пока же в тестовом режиме работаем, еще все не отладили. 

Но посетители не в обиде: многие из них обрадовались, когда поняли, что за музей и экскурсию ничего не надо платить.

* * *

Один из архитекторов, работавших над зданием Музея истории ГУЛАГа, говорит, что ощущает его закрытие как «безвозвратную потерю». Но добавляет: «С другой стороны, есть даже некоторая радость. Ведь если они так разбираются с музеем и его наследием, значит, все было сделано верно. И свою функцию институция выполнила». 

Бывшие сотрудники пока не придумали, чем заниматься дальше. «Не удивлюсь, если [новое место работы моих бывших коллег] не будет связано с музейным делом… Потому что это было по-настоящему травматичное время», — говорит Антон.

«Мне уже и не страшно на пенсию уходить. Потому что не у всех в жизни бывают такие места работы, — рассуждает Борис. — Я понимаю, что это все было не зря, что я могу гордиться [работой в музее], и уже не так важно, что будет дальше. Люди за всю жизнь могут не испытать такого счастья, которое я испытал от важности темы и от того коллектива, который у нас был. Мы все были фанатами своего дела».

Департамент культуры Москвы, Анна Трапкова и Роман Романов не ответили на вопросы «Берега».