Окунитесь в школьные реалии военного времени в России: со сборами гуманитарки и денег для фронта и хронически уставшими учителями Почитайте отрывок из романа «Киру всё заебало» Сергея Лебеденко

В издательстве «Медузы» вышел роман журналиста, писателя и книжного блогера (телеграм-канал «Книгижарь») Сергея Лебеденко «Киру всё заебало» — об учительнице истории из маленького российского города, которая верит в патриотические идеалы, собирает посылки для фронта, любит свою работу, но раз за разом сталкивается с реальностью, где все понятия давно подменены и ее искренности не находится места. А еще Кира иногда видит и слышит то, чего не видят и не слышат другие, — «погружается». И эти погружения тоже не делают ее жизнь легче, ведь однажды она начинает видеть в них самое страшное, что только может произойти. Предлагаем вам прочесть первую главу романа целиком.

Внимание! В этом отрывке, как и в названии книги, присутствует мат. Если для вас это неприемлемо, лучше остановиться прямо сейчас. Если вы не против — продолжайте, будет интересно.

А теперь задача! 

У Киры и Жени десять коробок гуманитарки, собранных с параллели. Кира собрала семь коробок, а Женя — три. Кира валится с ног уже от вида всех коробок, что им предстоит дотащить, ей хочется просто лечь и ни о чем не думать, а Женя рассказывает сплетни и весело пританцовывает. Вопрос: кто из них больше заслужил выходной? Дополнительный вопрос (на «отлично»): кого директриса назначит советницей по воспитательной работе? 

— И она такая говорит: «Евгения Николавна, а зачем солдатам тампоны? Там что, так много женщин?» А я хэзэ че сказать. Говорю — ну, женщины есть, но тампоны же — они, это, и при ранениях помогают. Мужчины тоже пользуются. 

Ну, по крайней мере, вдвоем работать не скучно. 

— Зачем тампоны, ага. Кровь из носу у них от счастья там идет. Блин. Зря я им, что ли, документалку про войну ставила? Же, дай еще веревки, по-братски.

Кира и Женя раскладывают гуманитарку по коробкам. Они в этот раз ответственные за параллель — значит, они собирали, они упаковывают, они будут отчитываться. Они как автоматы на конвейере коллективного добра: маленькие руки утрамбовывают пластиковые пакеты и черные мешочки в измеримые кубические единицы. Отдельная коробка для носков, другая — для лекарств. Еще тушенка, кофе три в одном, чайные пакетики, сахар, соль, наборы первой необходимости, связки писем от средней школы, открытки от первоклашек с нарисованными от руки зелеными солдатами с почему-то раздутыми животами и разноцветным «ура!» в пузырьках-баблах, окопные свечи, которые делали мальчики на трудах, проволока и воск в брикетах. Чей-то папа даже одолжил рации с работы с пачкой батареек. Коробки занимают Женин уголок кабинета от пола до потолка, и от этого Кира заранее чувствует себя довольной и очень, ОЧЕНЬ уставшей. По соседству с коробками на столе стоит кружка в красную крапинку, и из нее маняще тянет мятным чаем. 

— А че документалка? Они не в курсе вообще. Она глазами хлоп-хлоп на меня и такая: «Так пластыри же есть бактерицидные и зеленка! Нам в музее показывали». 

Кира качает головой. Они с Женей две недели по школе ходили, просили принести хоть что-то. Кто-то принес, кто-то забыл. В основном забыли. С таким отношением к происходящему и неудивительно. 

— Пластыри, ага. А еще кофе-машина и доставка пиццы в окоп. Ее счастье, что не понимает еще. 

Женины балетки со стразами клацают по линолеуму, пока она укорачивает упаковочную веревку большими раскройными ножницами. Кира перевязывает коробки, засучив рукава. Шуршат пакеты и гофра. 

— У Стаса сториcы опять с Тая. Видела? — интересуется Женя. 

— Это на какие бабки, интересно? Он же репетитор. 

— Какой там. Он всех бросил. Пиздюков тоже. Теперь мамочки математика по всем пабликам ищут, не могут найти. Он айтишник теперь! Устроился куда-то этим, как его. Джуном. И работает себе спокойно там на удаленке. Ну как работает. На пляже лежит, коктейли пьет. С ноутом у моря. — Она вздыхает и добавляет: — Я бы тоже так хотела. 

Кира хмыкает. 

— Вы же мутили. Напиши, может, к себе пригласит. 

Женя наигранно закатывает глаза, но Кира не без иронии замечает, как у нее краснеют мочки ушей. 

— Это было давно и неправда. Две недели не считаются, Кир. 

— Ага, ты до сих пор на его инст подписана. 

— Да я не… Просто он же такой, типа. Бухтел вечно, в нищей России у него будущего нет или типа того. Я все могу, я крутой математик, я себя растрачиваю. Заливал уши, что раскроет мой потенциал, что с ним у меня шансы, типа. На красивую жизнь. Заебал — не могу. Теперь интересно, че у него там с красивой жизнью. 

Кира закатывает глаза и машет рукой, будто и так непонятно. 

— Ничего, его за то, что русский, скоро кинут. Русских не любят нигде. Самая гонимая нация. Будет шляться по улицам, в шелтере с вшами шмаль курить, донаты на хавчик собирать. — Кира карикатурно басит: — Я же хороший русский, от злого Путина уехал! Где ваша демократия? — Она видит, как Женя ожесточенно орудует ножницами, и обрывает: — Же, я тебе что по поводу длины веревок говорила? Вот этим я как оборачивать буду? 

— Прости. 

Извиняется легко и просто, будто ей это ничего не стоит. Извиняется и дальше напевает себе что-то под нос. Кира не узнает мелодию. Женя вообще не слушает русское, хоть и русичка. И работу любит: уверяет, что до сих пор может наизусть прочесть «Руслана и Людмилу». Кира, конечно, не верит, но взять подругу на понт так ни разу и не получилось. Это Киру раздражает. Раздражает и то, что Женя красивая. Не просто ухоженная — красивая по-настоящему. У Жени волосы иссиня-черные, кудрявые, без единой седой пряди, а у Киры… Кира проводит дрожащими от натуги пальцами по виску — знает, что тут уже расползается седина. Потом вспоминает, какой обычно получается на фото: лицо вечно перекошенное, будто вот-вот заплачет. И завидует Жене еще сильнее.

В кабинет, увешанный портретами классиков, с выставленными на окно орхидеями — «Кира, почему они так долго не цветут у меня! Это из-за ауры, наверное?» — вваливается светловолосый мальчик в помятой черной жилетке. Он тяжело дышит, как после спринта. Похож на выпрыгнувшую из колеса шиншиллу. В руках — зеленый подарочный пакет. На нем снежинки, надпись «С Новым годом!» и красный рогатый олень. Из пакета торчит розовая лента, как на упаковках с тортами. 

— Зд… здравствуйте, Евгения Николаевна, а я в-вот вам… Узнал, что гуманитарку собирают, и… — Он мнется, словно никогда не был в этом кабинете и не сидел под безразличным взором Пушкина. Потом замечает Киру и говорит: — Ой-й, и вам здрасьте, Кира Сергеевна. 

— Привет, Корнеев, — кивает Кира. — Ты там что, торт притащил? 

Витя из седьмого «бэ» делает шаг вперед и ставит пакет на стол. Женя перестает отмерять бечевку и как-то странно смотрит на Киру. 

— Что? — пожимает плечами Кира. — Похоже ведь, сама глянь. Разве не торт?

— Кир, там никого нет. 

Пусто. Ни пакета, ни Корнеева. Только воздух, ставший неожиданно плотным — будто кто-то только что вышел и дверь за ним не закрылась. Кира трет пальцами щеку, по которой берут мурашки. Это уже случалось, и она знает, что будет дальше: Женя посмотрит с тревогой, спросит про сон или про «штуки», а она отмахнется, и они забудут. 

— Ты вообще спала сегодня, подруга? Или у тебя опять эти твои… штуки? 

Кира закатывает глаза и машет рукой, продолжает обклеивать коробку двумя слоями скотча. Женя как ни в чем не бывало возвращается к работе и к песне. Режется канцелярским ножом и говорит «блять». Не то потому, что больно, не то потому, что запачкала гуманитарку. Кира помогает ей найти среди груды ненужных вещей и коробок пластырь, и они быстро забывают про происшествие.

Кира завязывает бечевку на последней коробке. На коробках наклеены красно-белые логотипы «Движения первых». Кира собирает из них красивую горку, почти новогодняя елка получается, и делает фото для соцсетей. Потом замечает торчащий на одной коробке уродливый кусок скотча (это она накосячила? или Женя?) и аккуратно срезает, чтобы не повредить логотип. Снимает заново, пока из телефона Жени орет музыка из рилсов. Вешает пост в паблик школы с припиской «Наша школа снова участвует в сборе помощи для бойцов 777-й отдельной мотострелковой бригады!» — праздничные смайлики, хештеги, кнопка «опубликовать». Потом заходит в мессенджер и делает рассылку родителям, чтобы не забыли поделиться на своих страничках. Кира — и швец, и жнец, и на дуде игрец. Сама соберет, сама подпишет, сама отчитается, сама постучится к мамочкам в их личные сообщения и выслушает на ушко все жалобы на их ненаглядное расхулиганившееся чадо.

Конечно, она мало спит по ночам. 

Конечно, директрисе она не нравится, то ли дело болтушка и заводила Женя.  

Они погружают коробки на железную тележку на четырех колесиках, которую одолжили у трудовика. Усатый трудовик Михаил Валерьевич долго ворчал, жаловался, что его тележку все время ломают, но в итоге сдался.

Киру жутко раздражает скрип ее колес — уик-уик, как у гробика из детской страшилки, — но делать нечего, другой такой в школе не нашли. 

Они не успевают выкатить тележку из кабинета Жени, потому что в него влетает Витя Корнеев. Он тяжело дышит, как после спринта. В руках — синий пакет с надписью блестками «С Новым годом!» и мультяшным оленем в шарфе. Из пакета торчит перевязанная розовой ленточкой коробка. Кира косится на Женю. Та смотрит на нее как-то странно и еле заметно кивает: в этот раз да, настоящий.

— Зд… здравствуйте, Евгения Николаевна, Кира Сергеевна, а я в-вот вам… — Витя запинается. — Все в порядке? 

— Да, Витя, просто у нас с Евгенией Николаевной… трудный день. Это что, торт?

Витя, покрываясь краской, извлекает коробку. Под ней в пакете обнаруживаются еще и консервы. 

— Вообще-то мы собирали кильку там, тушенку и носки, но мама потом сказала, типа, солдатам же там небось и чаю выпить не с чем, и я решил… Это «Москва». С орешками. Мой любимый. — Он говорит это даже с какой-то гордостью. Но, увидев, как Женя смотрит на пакет, мямлит: — Но если… ну, если это… не по правилам, я его заберу. Правда. Мы просто… Ну, мама сказала, что сладкое поднимает настроение, а на войне так плохо, что…

Женя вздыхает и выдает Вите ободряющую улыбку.  

— Придумаем, Витя. Только коробку ровно поставь, не завали. И можешь идти. 

— Т-точно? Может, я…

— Спасибо, Корнеев, — Кира пожимает его влажную от пота руку. — Прям герой тыла. 

Он уже собирается уйти, но вид двух женщин с тяжелой тележкой пробуждает в нем, видимо, генетическую память о рыцарских временах. 

— М-может, вам помочь? Это все тяжело везти, наверно… 

Женя отмахивается, говорит что-то вежливое и необязательное, но Кира ее останавливает — нет-нет, пусть поможет. Хотя бы коробки ей не нужно будет везти одной — в их с Женей тандеме тащить их пришлось бы, конечно, Кире.

— Зря ты так на чужую помощь полагаешься. Знаешь, как бицуху качает, о! — говорит Женя и, сжав кулак, демонстрирует мышцы. — Еще пару таких акций — и открою свой бойцовский клуб. 

— И кому лицо бить будешь? Себе, как Тайлер Дёрден?

— Тебе за тупые шутки.

Витя берет верхнюю коробку, прижимает к груди. Видно, что она тяжеловата, но он старается не показывать вида. Сверху он кладет торт. 

— Осторожно, Витя, не урони, — говорит Женя. — А то измажемся все в креме с твоей любимой «Москвы». — Я нормально, я могу! — вскидывается Витя. Испугался упоминания бойцовского клуба, видимо. 

Они идут мимо кабинетов химии и физики, мимо географии, где дверь вечно нараспашку и на стене висит карта Ольховска, старше самой Киры. На ней до сих пор есть Дом пионеров, а аэродром кто-то из пиздюков обвел красным маркером и подписал «база». Дальше мимо лестницы, мимо нарисованного на стене древа прав человека — от права на жизнь как от корней поднимается ствол «Конституция», пускающий ветки. Тележка угрюмо — уик, уик — скрипит по натертому мастикой паркету. Навстречу попадаются шальные старшеклассники, но помощь не предлагают, отворачиваются, будто не замечают их. Кира не удивлена. Кира и взрослых таких знает. С одним даже встречалась на свою голову. 

— И хоть бы один помог, — ворчит она. — Только в средней школе у нас мальчики совестливые. 

Кира с педагогическим удовлетворением видит, как Витя краснеет. 

Перед лестницей вниз они разгружают тележку, потом Кира с Женей обхватывают ее с обеих сторон и несут по покрытым трещинами ступенькам. Стену у лестницы недавно покрасили, и в воздухе стоит дурманящий запах ацетона. Как черти из табакерки, на первом этаже выскакивают два парня из подшефного Кире восьмого класса. У Старостина куда-то пуговица с форменного пуловера слетела, а грузный Бакиев вообще в рубашке и джинсах. Учебный год только начался, а они уже не по форме одеты, бестолочи. Кира собирается сказать им что-то ядовитое, такие слова, которые вызывают изжогу у мужчин всех возрастов и действуют похуже замечания. Но оба сами замирают, увидев классуху, Женю и Витю с покрасневшим лицом.

— А это что, гуманитарку собираем, Кира Сергеевна? Опять? — удивленно спрашивает Бакиев. — Мы же вот в мае уже…

— Не опять, а снова, Бакиев, — отрезает Кира. — Солдаты каждый день едят, знаешь ли. Свечи сгорают, а носки рвутся. Поэтому, — она выразительно смотрит на горку из коробок, — помогали и помогать будем. 

Бакиев собирается что-то возразить, но за него — «Давайте мы вам поможем» — отвечает Старостин, который обычно не ведет себя как подобает фамилии, но тут его как переклинивает. Один выхватывает коробку из рук Киры, второй — у Жени. Потом у Вити забирают его коробку с тортом. Витя остается с пустыми руками и слегка обескураженным лицом.

— Эй, ну я же тоже не просто так… — начинает он.

— Не просто, не просто. Тележку отвези обратно на труды, — говорит Женя. — Я тебе пятерку поставлю за помощь. 

Сияющий Витя обхватывает ручки тележки, которые освободила Кира. Тележка кряхтит, словно вспоминает молодость. 

— Ну а нам за помощь как? Кира Сергеевна? — вклинивается Старостин с выражением максимальной незаинтересованности на лице. 

У Киры не такой большой опыт в школе, но одно она усвоила точно: в спокойствие на уроке и учительскую репутацию надо вкладываться еще до урока, поэтому иногда пиздюкам лучше делать подачки.   

— Ладно. 

Вдохновленные шальными оценками Старостин и Бакиев выставляют коробки у лестницы, словно в галерее. От стекол окна на противоположной стороне двора падает яркий луч света, и Кира просит сфоткать их с Женей на телефон — для отчетности. Других общих фотографий у них нет. 

— Кира Сергеевна, а вы ведете инстаграм? — внезапно интересуется Старостин, возвращая телефон Жене. Бакиев прыскает — уже знает, что она ответит. 

— Инстаграм запрещен у нас в стране, Денис, — со спокойной улыбкой говорит Кира. — Мне там делать нечего. 

— А мы вот видели, как вы Евгении Николаевне лайк поставили! — восклицает Бакиев. С его формой головы кажется, что у него во время разговора трясутся уши. 

— За коллегами полезно приглядывать, — говорит Кира, но уже менее уверенно. — А вот за учителями не стоит, если не хотите остаться без положительных оценок за поведение. 

Бакиев смотрит на нее как-то хитро, а Старостин находится:  

— Зря вы так, Кира Сергеевна. У вас бы очень хорошо получалось. Как у Евгении Николаевны… почти. 

Кира не знает, что на это сказать. Замечает ироничный взгляд Жени. Пока Старостин с Бакиевым нагружают коробками тележку, она берет в руки пакет с тушенкой и тортом и идет за ними по коридору. 

— Они не так уж и неправы, — говорит Женя. Лицо у нее усталое, но живое. Сфоткай ее сейчас — и соберешь кучу лайков. Кира не такая. И не помнит, была ли такой вообще. 

— Перестань. От моих селфи у всех кошмары будут по ночам. 

— Не-не, у тебя есть данные, шерь. Ты просто слишком… замкнутая стала. С мая, может быть. Или еще до.

Кира дергает плечом. Говорит резко:

— Я не замкнутая. Я просто не раздаю себя бесплатно. Это не запрещено вроде бы.

Женя молчит. Потом, спустя полминуты, выдает с оттенком театральности: — Как знаешь.

Кира чувствует укол вины — слишком резко ответила, обожгла зря. Но ничего не говорит. 

На подоконнике у выхода сидят двое десятиклассников. Смотрят рилсы под «Я календарь переверну…» и ржут. Один — с рюкзаком, разрисованным замазкой, другой жмет глаза к экрану.

— Это перестало быть смешно, когда я школу еще не закончила, — бормочет Кира. — За одно это я телефоны бы отобрала. Не говоря о том, что нельзя, вообще-то. 

— Ой, не на уроке. Пусть сидят. 

Женя смеется над ее напряжением, и Кира пытается себя убедить, что не над ней самой. 

— Кира, надо всего один день потерпеть. 

— Сколько замечательных артистов, а вирусится только этот хрен бородатый, — бормочет Кира.

— А кто замечательный? Шаман?

— А че нет-то? — возражает Кира. — У него классный голос, он умеет себя подать. Разбирается в музыке, в отличие от этих всяких. 

— Кир, ну кринж же. 

— Что кринж? Он вдохновляет. Голос поставленный. Ты вот Мендеса своего слушаешь, хотя даже слов не понимаешь.

— Блин, ну это другое! 

Школьники выносят коробки наружу. Там стоит тепло, еще летнее. Хочется расстегнуть блузку со значком «Юнармии», но Кира порыв сдерживает — не время, не место. На крыльце стоит директриса Степанидзе с высокой прической бордового цвета, в солнцезащитных очках и черном костюме — жарко же, чего она вся при параде? Впрочем, с ней всегда так. Может быть, у нее в гардеробе больше ничего и нет. Хотя глупости, конечно, — конечно есть, может, у нее там целый гардероб этих костюмов, как у агентов в «Людях в черном». Еще Степанидзе на две головы ниже, но всем своим видом показывает, что это не она ниже, а они с Женей длиннее. 

— Богатый улов у вас, девушки, — хмыкает Степанидзе, глядя, как мальчики воюют с тележкой. — Но весной как-то побольше было груза-то, так сказать. 

— А это родители все, — вскидывается Женя. — Зинаида Робертовна, я вам клянусь, мы на каждом классном часе… 

— Я уже повесила посты в наши соцсети, Зинаида Робертовна, — обрезает Кира. — И отчиталась в районной группе. Там сказали, что на фронте уже все ждут и любая помощь — это помощь. Вы же сами говорили, что за объемами не гонимся.  

— Осень же, только первое сентября отметили, — продолжает Женя, — потом больше соберем, не переживайте! Как ваше здоровье? 

Степанидзе отвечает на это набором междометий, которые означают крайнюю степень неудовлетворенности общими делами, но благодарность за проявленный собеседницей интерес. 

— Ну допустим, — Степанидзе переключается на Киру, пробегается оценивающим взглядом, словно размышляет, хорош ли товар. — Я смотрю, вы уже в форме? Рада, что справляетесь, так сказать. 

— Восстановилась, — говорит Кира. Глухой голос по ту сторону двери, кулак бьет по деревянной раме, дергает ручку. Кира заперлась, Кира сидит в ванной глубоко в зелено-красной не-воде, уткнувшись носом в колени, и медленно, очень медленно пустеет. — Все в порядке, Зинаида Робертовна, спасибо, что интересуетесь. 

— Ну смотрите, — прищуривается Степанидзе. — Молодец, что не дали себе раскиснуть. Рада, что вы в состоянии работать. А то в педагогическом коллективе нашем, увы и ах, каждый человек на счету. Александру Дмитриевичу вы уже сообщили о том, что помощь направляете? 

Александр Дмитриевич, он же А Дэ — заммэра, он поддерживает связь с семьсот семьдесят седьмой и координирует Кирино добро, чтобы дошло по адресу, чтобы не разворовали по дороге. 

— А как же. Но без вас мы важные вопросы не решаем!

— Ну смотрите мне, — усмехается Степанидзе.

От асфальта поднимается теплый воздух и приятно греет. На ветерке развевается флаг. Ветер играет с полосатым полиэстером и вытягивает из него шепот. Флаг шепчет: все это не зря. Гуманитарка, соцсети, поджавшая губы директриса… Хотя бы не зря. 

— Она тебя недолюбливает, — толкает ее локтем Женя, когда они отпускают школьников домой и идут встречать водителя грузовика. 

— Она считает, что я слишком высокого полета птица, — фыркает Кира. — Как будто, если тебе не похуй на то, что в стране творится, у тебя обязательно должен быть мотив. 

— Ну, у большинства же так и есть? Вон, люди только за какие деньжищи за ленточку уходят. 

— Не все деньгами измеряется, — отрезает Кира. — Кто-то за деньги, а кто-то просто неравнодушный. 

У грузовика их встречает водитель, розовощекий мужик в спецовке и тельняшке. Он споро хватает коробки и забрасывает в кузов. Второй, помоложе, в сланцах на носок, принимает наверху одной рукой — во второй телефон. Никто ничего не пересчитывает: ни описи, ни накладной, никто не просит расписаться. Кира ловит себя на облегчении, что не надо возиться с бумажками.

У одной коробки веревка лопается прямо в руках у водителя, и коробка садится на асфальт с унылым плюхом. Тушенка и консервированная рыба раскатываются под ноги; за шкрябаньем банок не слышно, как ругается Кира. Вместе с банками из коробки выезжает пакет с тортом.

— Это че такое? Торт «Москва». «Нашим защитникам». Девочки, вы че? Он же до Ростова не доедет!

— Дети принесли, — озабоченно говорит Женя. — Не выбрасывать же. А что, что-то не так?

— Ну вы не против, если мы тогда возьмем? — помявшись, выдает водитель. — Правда, че ему пропадать, а так… Ну он правда, пока доедет…

Кира хмурится, а Женя успокаивается. 

— Берите-берите, конечно! Спасибо вам большое.

— Я тогда еще тушеночки возьму, — говорит второй и, не дождавшись разрешения, начинает распихивать банки по карманам. 

— Подождите, вы с ума сошли?! 

Кира выхватывает разбухший пакет с тортом из рук водителя, потом отнимает тушенку у ошарашенного второго мужика, кладет в коробку, после чего аккуратно завязывает все веревкой. Кира чувствует на себе неприязненные взгляды, но ей все равно. Она ставит коробку вглубь кузова, чтобы она не помялась, и спрыгивает. 

— Вот тебе и благодарность за работу, — ворчит водитель, накрывая кузов брезентом. На девушек он не смотрит.

— Ваша благодарность — то, что вы помогаете людям на передовой, которые защищают нашу страну, — сухо говорит Кира. — Это уже высшая награда. 

— Ага-ага, ну да, — бурчит второй. Но не продолжает, садится к водителю. 

Грузовик уезжает, обдав их облаком серого дыма. Кира и Женя идут вести уроки. 

— Я не перегнула?

— Не знаю, — Женя дергает плечом, задумчиво листает электронный журнал в телефоне. — Может, этот хмырь и правда бы еду спиздил. Тот первый нормальный, но какой-то туповатый. — Потом она отвлекается: — Слушай, тебе рассылка не приходила? Про тьюторство. 

— Приходила, — кивает Кира. 

— Че думаешь? — Женя привыкла, что последние полгода из подруги слова надо тянуть, как послание в бутылке из очень мутной воды. 

— Не знаю. Как будто новой работы много, а денег не так чтобы уж. Я лучше егэшников поготовлю, столько же заработаю. Еще на Тай накоплю, как Стасик твой, ха-ха. 

— Кира. — Женя останавливается, смотрит на нее с беспокойством. Киру такие взгляды бесят, а еще бесит, что так на нее в последнее время смотрят часто. — Кира, у тебя все в порядке?

— Да, Евгения, у меня все абсолютно в порядке, и называть меня по имени необязательно. Я помню, как меня зовут. 

Женя вдруг раскидывает свои ласты и обхватывает Киру. От Жени свежо пахнет цветами и цитрусом, и на ее фоне Кире чудится, что от нее самой разит потом. 

— Колючка ты моя ненаглядная. О, кстати, пока не забыла. — Женя достает телефон. 

— Женя, давай не сейчас.

— Нет, стой, это важно. Мне Степанидзе тут переслала сообщение от Александра Дмитриевича, — она открывает чат и показывает текст от А Дэ — длинный и с большим числом смайликов, и непонятно, что из этого удивляет Киру больше.

— Ого.

— Да. Сейчас делают фонд помощи для солдат. Бригада из нашей области, для нее типа помощь собирают, на нее будут аптечки закупать, броники, че-то такое еще. Нужное дело, короче. Говорит, если с родителей соберем, не надо будет с зарплат отчисления делать. Еще и приплатят сверху как за волонтерство и работу с молодежью. 

— Это же отлично. Надо только по моим восьмым и шестым посеять. 

— Только я, знаешь, сомневаюсь. Мы же типа только что вот эту еду там, носки с родителей собирали, просили принести. А тут — деньги еще. 

— Ничего, лишние двести рублей на хорошее дело у всех найдутся, я думаю, — отвечает Кира. — А там разберемся как-нибудь. 

— Знаешь, не у всех семей есть лишние деньги…

— У ребят на передовой нет и этого, — говорит Кира. — Ты вообще видела, в каких условиях они там находятся? Там же грязь абсолютная, теплых вещей нет, люди мерзнут. Разве так можно? Долбаное Минобороны только знает, что воровать, а простые ребята там почем зря помирают, не спят, жрут что ни попадя, крыс жарят… — Она останавливается. Понимает, что хватила лишнего. — Прости. 

— Ничего. Нет-нет, ты права, я понимаю. — И улыбка снова возвращается на лицо Жени. — Ну, я побежала? Чао! Не забудь вещи в моем кабинете, плиз-з-з. 

Кира закатывает глаза от нарочитого англицизма, но Женя уже исчезла. Просто и легко, будто Кириного взрыва и не было сейчас. 

Кира открывает чат с родителями, замечает уведомление. Кира переходит по нему в группу школы, видит коммент под фотографией с коробками гуманитарки. 

«БУДЬТЕ ВЫ ВСЕ ПРОКЛЯТЫ С ВАШЕЙ ВОЙНОЙ И ГРАБЕЖОМ РОССИИ!! ПОКА ВЫ ОТПРАВЛЯЕТЕ ДЕТЕЙ НА УБОЙ, ЖИРУЮЩЕЕ ВОРЬЕ…»

Кира начинает гневно барабанить пальцами по экрану, но потом останавливается. Делает глубокий вдох, выдох. Считает до десяти, как учил ее брат, — чтобы не взорваться, не наговорить глупостей, не раззадоривать внутреннюю пустоту, которая просится наружу, хочет есть все, целиком. Кира считает. Пять, шесть. Восемь. Теперь можно. 

Она удаляет сообщение и блокирует пользователя. 

Кира кидает телефон в карман и под рев звонка возвращается в кабинет Жени. Без Жениных балеток и глупых историй комната кажется мертвой. На стене кривит губы скверно нарисованный Пушкин, с подоконника таращится на таблицу спряжений сероголовая воробьиха. Будет своих птенцов учить. Запомнила правило и упорхнула обратно в бабье лето. 

На столе остался недопитый чай с мятой. Кира делает неуверенный глоток — уже не горячо, уже можно, не обожжешься — и делает еще два жадных глотка. Что-то замечает краем глаза, отвлекается — видит забытую в углу кабинета коробку. Отставили в сторону, чтобы не мешалась, и забыли. 

Кира падает на Женин стул, закрывает голову руками и всхлипывает. За всхлипами приходят слезы. 

В коридоре слышно, как хлопают двери, бегут ноги. Кира смахивает слезы, сливает остатки чая в раковину, а чайный пакетик отправляет в мусорку. Пройдет десять минут, она войдет в класс, разложит тетради, включит презентацию — и снова будет порядок. Все не зря.