7 октября. Три года Жители Израиля рассказывают «Медузе», как эта террористическая атака — самая страшная в истории страны — изменила их самих и мир вокруг

Нападение ХАМАС 7 октября 2023 года — одно из самых страшных событий в новейшей истории мира. Накануне третьей годовщины «Медуза» поговорила с жителями Израиля, где эта террористическая атака коснулась каждого. Восемь человек из разных городов страны рассказали, что с ними происходило в те дни и как с тех пор изменились они сами и мир вокруг них.

Осторожно, в этом тексте есть мат.

Ровно три года назад, 7 октября 2023 года, около трех тысяч боевиков палестинского террористического движения ХАМАС атаковали Израиль и взяли в заложники 251 человека. Еще около 1200 мирных жителей, включая 38 детей, были убиты; больше 350 из них — на музыкальном фестивале «Нова». Некоторых пытали, некоторых сожгли заживо. Кроме того, боевики массово насиловали женщин — израильские правозащитники считают это осознанной стратегией ХАМАС.

В ответ на 7 октября Израиль начал операцию в секторе Газа. Погибли десятки тысяч людей. ХАМАС разгромлен, но не прекратил существование. Операция сопровождается международной критикой, а также ростом антиизраильских и антисемитских настроений. В ходе операции Израилю удалось освободить 166 заложников. Еще 85 погибли.

Ева Бройде-Зайцев, 37 лет, владелица магазина изделий из керамики и преподавательница иврита, Тель-Авив

В России я работала в архиве художественного вуза и играла в музыкальной группе. Из России уехала 10 лет назад по программе репатриации. Россия тогда уже захватила Крым, тучи сгущались, ничего хорошего я не ожидала. 

Сперва я не думала, что останусь в Израиле жить: планировала получить гражданство Израиля и даркон — израильский загранпаспорт. А затем я увидела, насколько тут выше ценится человеческая жизнь, как уважают свободу личности, российские друзья стали разъезжаться по миру, и причин возвращаться в Россию в итоге не осталось. 

На протяжении всей истории Израиля происходил какой-то пиздец, каждый год террористические атаки. Но это бывало и в Москве. На вопросы о том, не страшно ли, что тебя могут взорвать, я всегда говорила, что если тебя взорвут — лучше уж на берегу моря. Поэтому переезд в Израиль не пугал. Мне кажется, в Москве ты ежедневно сталкиваешься с куда большим количеством опасностей, чем в Израиле. В Израиле я не боюсь, что проходящие мимо люди будут цепляться к моему внешнему виду и вести себя агрессивно. Люди тут куда дружелюбнее.

Негативных предчувствий перед 7 октября у меня не было. Вернее, это же Ближний Восток — тут такие предчувствия могут быть каждый день. 

Я ждала своего дня рождения — 12 октября. Мы планировали с друзьями полететь в Лондон и охренительно его отметить. В итоге праздновать пришлось в бомбоубежище. Собралось очень много людей, хотя добираться ко мне было опасно. Нас постоянно бомбили, и мы жутко напились, потому что было столько стресса и ужаса и было необходимо разрядиться.

Мой муж служит в медицинских войсках. Когда ранним утром 7 октября завыла сирена, он даже не проснулся. Утром я рассказывала ему, что начался весь этот кошмар, и он успокаивал меня, что, если бы все было действительно плохо, его бы призвали. 

Это произошло на следующий день.

На фестивале «Нова», где случилась резня и где ХАМАС взял людей в заложники, погибло несколько моих друзей. Первые дни я провела с подругой, мы просто рыдали. 

Когда я оставалась дома одна, всегда сидела с ножом. Думала, что, если ко мне вломится террорист, я с ним, конечно, не справлюсь. Этот нож нужен был, чтобы меня не взяли в плен: я готова была покончить с собой. Это было бы куда более спокойно, чем непрекращающиеся страдания заложницы.

Еще от начала нападения было такое странное чувство… В каком-то смысле облегчение. Когда Россия напала на Украину, я чувствовала свою вину, потому что я из России и моя страна напала на чужую. А тут напали не мы, а на нас. Наконец-то плохие — не мы. Но затем [после того, как началась война в секторе Газа] на израильтян полилось еще больше ненависти, чем на россиян. 

В ноябре мой друг из Берлина позвал меня и нашу общую подругу к себе. Сказал: прилетайте, просто выдохните, здесь вам не придется по 10 раз в день бегать в бомбоубежище. 

Мы прилетели в Берлин, много гуляли по городу и везде натыкались на пропалестинские листовки. Самые прогрессивные районы Берлина были плотным слоем покрыты символикой Free Palestine. На одной из стен были приклеены фотографии израильских заложников, и все они исписаны и изрисованы гадостями. 

Как это возможно? Мне кажется, это вполне обыкновенная людоедская позиция. «Мы такие белые хорошие, а эти израильтяне убивают палестинских младенцев и заслуживают того, чтобы ХАМАС всех их взял в плен». «Мы можем позволить себе забыть, что сами творим ужасные вещи». Та же «Медуза» много пишет о том, что израильтяне опять разрушили что-то в Газе, но не пишет, что ХАМАС опять что-то разрушил в Израиле, что погибли люди.

В общем, в Берлине мы с подругой пробыли неделю и уехали, потому что было тяжело эмоционально. 

Начиная с 7 октября почти каждый раз, когда я в других странах знакомлюсь с людьми, мне приходится фильтровать, что я говорю. Потому что многие с удовольствием ненавидят израильтян. Очень комфортно быть человеком, который за все хорошее и против всего плохого. 

Если кто-то рядом рассказывает что-то про Палестину, я сразу включаюсь в разговор. Я чувствую ответственность за то, что люди многого не знают. Ни того, что ХАМАС буквально управляет Газой и что там настоящий шариат, ни того, какая сеть тоннелей ХАМАС существует под гражданскими объектами в Газе. И что позволь ХАМАС простым жителям Газы прятаться в этих тоннелях, жертв было бы значительно меньше.

Я чувствую, что мне надо поделиться моим опытом и рассказать об Израиле. Я стараюсь делать это, не преуменьшая страдания палестинцев.

Надо помнить, что все мы — люди и что нельзя ненавидеть кого-то просто по факту принадлежности к какой-то социальной группе. 

Но мне хочется, чтобы мир знал, что рядом с моим домом падали ракеты, что у моих друзей не осталось дома, что на музыкальном фестивале — и вообще на этой войне — были убиты мои близкие. А сколько пострадало? Мы все — до одного. 

Татьяна Конев, 59 лет, маркетолог, Кармиэль

В Израиле я уже 30 лет — мы с мужем приехали сюда в 1995 году. Родились и выросли в Донецке.

Война после 7 октября для нас не первая война в Израиле. В 2006 году была вторая ливанская война. Было очень страшно, потому что у нас было двое маленьких детей, а мужа постоянно вызывали на военные сборы (но не на сам фронт). 

8 октября новая война коснулась следующего поколения: повестка пришла моему сыну. Она пришла, когда сын был на работе, и, пока он возвращался домой, я собирала ему рюкзак. Затем муж отвез сына в военную часть. 

Спустя пару часов они вернулись. Оказалось, что прибывших для службы — 120% от требуемого количества. То есть полная комплектация из-за людей, которые приехали без повесток. Сына отпустили, потому что столько людей было не нужно, а он работал на важном предприятии по производству медицинского оборудования. 

Не знаю, что было бы, если бы сын тогда остался в части. Ее служащие разминировали тоннели в Газе. Очень многие погибли. 

Война в Израиле всегда по соседству, в Израиле есть такая старая поговорка, что наши дети уже не будут воевать. То есть что вот-вот — и войны кончатся. Но дети и дети детей воюют уже много поколений.

7 октября был Шаббат и отмечался праздник Симхат Тора — «Радость Торы». В этот день у религиозных семей были выключены все средства связи, телефоны и телевизоры, они не знали, что произошло. А еще на октябрь 2023-го пришлось 50-летие начала Войны судного дня. Я все время говорила, что враги Израиля захотят это отметить. 

Я знаю одну семью, в кибуц которой пришли боевики. Семья спряталась в бомбоубежище и просидела там 28 часов. Их дом заняли боевики. Освобождать кибуц пришла израильская армия, боевики отстреливались прямо из дома семьи. Когда семья вышла из бомбоубежища, их дом был весь в крови. 

Этот день изменил мировоззрение многих людей в Израиле на 180 градусов. Жители кибуцев на юге страны были в основном очень левых взглядов. Я часто спорила с ними о левой идее, рассказывала о своей жизни в Советском Союзе. Местные левые не могли поверить, что такое может быть при социализме, — для них это был идеал. 

У многих левых была идея, что если помочь жителям Газы, то они станут хорошо к нам относиться. 7 октября показало, насколько несостоятельна эта идея. Моя коллега называла себя «гордой левой», а после 7 октября написала, что разочаровалась в идеалах. 

Кто-то стал более правым, кто-то обратился к религии. Вообще, израильтяне начали смотреть на жизнь иначе. Сколько раз перед сном я думала: «Вот я ложусь спать в своей кровати, завтра встану и выпью кофе. А что такое быть заложником в подземелье? Провести так год, два, когда у тебя почти нет еды и воды, когда ты под постоянной угрозой насилия?»

Одна моя коллега служила в армии на должности, которую мы называем «стук в дверь». Когда смерть военнослужащего подтверждена, к его семье отправляется специальный человек, чтобы сообщить о произошедшем. Два года с начала войны коллега почти не бывала в офисе, ей нужно было постучать в очень многие двери.

И даже когда всех заложников выпустили, моя коллега продолжала активно ходить по квартирам. Мы ее спрашивали: почему? Она объясняла, что не все заложники и военнослужащие возвращаются в мирную жизнь психологически здоровыми. Люди не выдерживают произошедшего и кончают с жизнью самоубийством.

Например, в прошлом году с собой покончил парень, девушку которого убили на музыкальном фестивале «Нова» прямо у него на глазах.  

Еще у одного моего коллеги погибла дочь. Я рисовала для нее открытки на бат-мицву, а девочки не стало, погибла 7 или 8 октября в боях. 

Теперь каждое утро я благодарю бога, что мой дом не разбомбили и мои дети живы. 

Борис Войцеховский, 53 года, художник, повар, бывший журналист, Хайфа

В ноябре из-за мобилизации 2022 года я с женой переехал из Москвы в Хайфу по программе репатриации. До этого в Израиле ни разу не были. Когда уезжал, у меня была удаленная работа, я был шеф-редактором в издании «Мослента», но после переезда уволился. Сейчас я пишу детские книги, готовлю еду на заказ, пишу картины — обширный фронт работ.

В ноябрьской Москве была пурга, в аэропорту мы замерзли, а прилетели в Хайфу и видим: тепло, солнце, пальмы. Красота. Странный был контраст. Первый год казалось, что это какой-то затянувшийся отпуск. Недалеко от нашей квартиры был лес, а за 20 минут можно на автобусе добраться до моря. Мы сильно расслабились и не чувствовали никакой опасности. 

Весь год до 7 октября прошел примерно в таком режиме: встречались с друзьями, жарили шашлыки, пили вино на море. Со временем я понял, что Хайфа напоминает мне Сухуми, крупнейший город Абхазии, где я проводил время на каникулах в детстве. Даже запахи те же — растут те же цветы. 

Конечно, мы понимали, что Израиль — страна, где регулярно случаются теракты: где-то обстреляют автомобиль, кого-то пырнут ножом. Но все это воспринималось как единичные случаи, не было ощущения сгущающихся туч. 

7 октября я был в Хайфе один. Жена улетела в Москву повидаться с родителями. Я планировал идти на день рождения нашей подруги. Я проснулся, прочел новости. Сперва казалось: чего только не бывает в Израиле, сейчас день-два — и все закончится. Затем стали появляться новости о том, что очень много людей погибло и на фестивале, и в кибуцах…

Казалось, нас не затронет, потому что Хайфа на севере Израиля, а основные события случились на юге, на границе с Газой. Так что на день рождения я пошел, а жена прилетела на следующий день. 

Ближе к ночи стали слышны взрывы. Было непонятно, что именно происходит, но ясно, что ничего хорошего. 

Начались ежедневные оповещения о рисках ракетных обстрелов. Нам в специальном приложении пришла инструкция, что делать в случае тревоги. Первым делом надо зайти в мамад — укрепленную комнату в квартире. Но у нас старый дом, и такой комнаты нет. Далее в инструкции сказано, что, если такой комнаты нет, идите в подвал; если нет подвала, выходите на лестничную клетку; если нет лестничной клетки, сидите в комнате, где нет окон. Подвала у нас нет, живем мы на втором этаже двухэтажного дома, и лестница с улицы ведет сразу в нашу квартиру, а окна у нас есть даже в туалете. Короче, максимально небезопасно.

Поэтому мы с женой каждый раз бегали в подъезд соседнего дома. Тебе приходит уведомление об опасности, и у тебя есть пара минут, чтобы добежать. А вот когда полетела баллистика из Ирана, стало сложнее, потому что в этом случае у тебя есть всего около минуты. 

В 2024 году мы с женой ночевали в бомбоубежище в школе. Если это ночной обстрел, сложно успеть добежать до соседнего дома. А в школьном бомбоубежище — кайф. Тебе приходит уведомление об опасности, а тебе никуда не надо, ты уже на месте. Спали на туристическом коврике. С собой были одеяла и подушки из дома. Там бетонные холодные полы, а воздух спертый. Спина после этого болела — все же бетонный пол. 

Не сосчитать, сколько оповещений об угрозах приходило, а вот самих прилетов по Хайфе было не так много. Но были жертвы: например в первые месяцы ракета попала в НПЗ за городом, погибли работники.

В Израиле у некоторых людей, скажем так, кровожадное настроение. Они говорят, что всю Газу надо закатать асфальтом, потому что там все гады. Я этого не понимаю. Так же, как я не могу принять историю, что все русские — мудаки, потому что Россия напала на Украину. Я знаю много хороших людей в России. В конце концов, у меня там живут родители. 

Но кровожадных становится меньше — так мне кажется. Потому что люди очень устали. Когда война началась, казалось, это быстро закончится, а сейчас — уже какой год все продолжается. Люди хотят строить планы и спокойно жить. 

За развитием событий вокруг заложников было невозможно не следить. Везде писали и говорили об этом, постоянно проходили уличные акции. В акциях я не участвовал, потому что вернуть заложников — это, конечно, нужно, но не знаю, как митинги могли бы этому помочь. Армия активнее, что ли, станет действовать? 

Но я готовил еду для солдат. Ведь в Израиль приехали воевать евреи со всего мира. Им помогали как могли: размещали у себя дома, кормили, собирали деньги на снаряжение, на обувь.

Не знаю, можно ли сказать, что у меня ПТСР, — но я плохо реагирую на резкие звуки. Вот когда, например, начинает резко сигналить машина или когда шина лопается. Или такой бам-бах, когда едет мотоцикл. Звук мотоцикла очень напоминает звук беспилотника, один в один. 

Когда мы только приехали в Израиль, было много планов: кто-то открывал магазины, кто-то галереи — а теперь вообще непонятно, как строить планы. Что там будет завтра, может, новая война? Покупать тут недвижимость, открывать ли бизнес? А может, пока детям не придет повестка в армию, уехать в другую страну? 

Лариса Зимина, 52 года, HR-специалист, Нетания

На том самом месте, где был фестиваль, или где-то совсем рядом в августе 2023-го проходил фестиваль воздушных шаров, на который я поехала с детьми. Там было несколько тысяч больших израильских семей с очень маленькими детьми, палатками, собаками. Туда ведет только одна дорога. Я до сих пор с ужасом думаю, что мы бы не выбрались, если бы нападение случилось в этот день. Если бы я тогда чувствовала угрозу [теракта], я бы не поехала.

7 октября утром я разговаривала со своей подругой из Америки. Ее сын был в Израиле и не отвечал на телефонные звонки. Она сказала, что он поехал на какое-то мероприятие. Я говорю: сейчас семь утра, он всю ночь танцевал, пил-гулял. Он наверняка спит, телефон, может, разрядился. Мы пошутили, что на деревьях нет розеток. Парню 23 года, он после армии, чего ему звонить?

Затем я начала читать новости и поняла, что дело пахнет керосином. Позвонила моя мать из Беэр-Шевы, сказала, что у них воют сирены. Еще помню, меня на улице останавливали религиозные [евреи], они не могли читать новости [в Шаббат] и спрашивали, что происходит. 

Мальчика, с мамой которого я разговаривала, убили. Этот мальчик был бебиситтером у моего ребенка. Его брат был лучшим другом моего сына. Его мать сразу же прилетела из Чикаго — 9 октября мы были в центре поиска пропавших без вести, который разбили у аэропорта Бен-Гурион. Люди рыдали, кричали, выли.

7 октября сильно изменило мое ощущение безопасности в Израиле. Тут всегда было: короткая война, долгая передышка, и потом опять, и опять. Но вдруг оказалось, что война не короткая. Шанс проиграть в лотерее стал намного выше. 

[Раньше] были и нападения с ножами, и взрывы смертников, но мне это не мешало работать, ездить в автобусах, ходить на вечеринки и просто жить. Я когда-то работала в России в новостях, и я знаю, что шанс погибнуть в России от чего бы то ни было гораздо выше, чем в Израиле от рук террориста.

Я живу как живу — но, если бы у меня был частный дом, я бы сделала бомбоубежище. Многие мои друзья оформили себе разрешения на оружие. Теперь я бы призадумалась, снимать ли квартиру в Кфар-Саве или нет. 

7 октября — это удивительное сочетание проеба и вечной израильской расслабленности. Я когда-то много занималась этим конфликтом, работала с левыми организациями, которые выступают за два государства для двух народов. И я понимаю, насколько все непросто — насколько у всех рыльце в пушку. Сколько глупостей и ошибок сделано с обеих сторон, и с израильской тоже…

Но я израильтянка, и я на стороне израильтян. И всегда важно, кто первый начал, — а в случае с нападением из Газы это очевидно.

Вообще, всем стоит быть готовыми ко всему. Начать можно с простого: запасти дома еду, воду и газовые горелки, одеяла. Быть готовым, что вдруг все отрубится и вновь начнется бесконечная война. Я учу детей обходить стороной толпу, смотреть, кто за тобой идет.

Ну и надо удерживать кукуху всеми доступными способами: спортом, сексом, сном. 

Григорий Недаев, 31 год, разработчик программного обеспечения, Тель-Авив

В Израиль из Москвы я переехал в марте 2022 года, вскоре после начала войны. Я понимал, куда еду, и для меня не было неожиданностью, что кто-то из соседей может запустить по Израилю ракету, где-то может случиться теракт. Так что я был готов — и до 7 октября чувствовал себя в безопасности. 

Нападение ХАМАС произошло на следующий день после того, как мы с женой вернулись из отпуска из Франции. Прилетели в Израиль 6-го — отличная погода, тепло, спокойно. Примерно в половину седьмого утром на следующий день включилась уличная сирена, оповещающая об опасности. Я проснулся и подумал: что-то происходит. 

Но здесь всегда что-то происходит. Я вышел на крышу дома. Небо ясное, никаких ракет или взрывов, только сирена. Так что я лег спать. Я сильно недооценил опасность.

Утром мы с женой начали читать новости и поняли, что дело серьезное. Хотя паники не было, я не тревожный человек. Я думал: нападения ХАМАС были и в 2019 году, и в 2021-м. А сектор Газа находится от нас в 80 километрах. Это, конечно, смешное расстояние по российским меркам, но все-таки не прямо под боком. Казалось, что все это продлится пару дней, поэтому на следующий день я даже не читал новости.

В воскресенье я работаю — и на утренней планерке увидел очень напряженных коллег. Мы не обсуждали рабочие задачи, говорили только о происходящем. Следующие дни я провел, активно следя за новостями. В Тель-Авив летели ракеты, израильская армия их перехватывала. Раньше я такого не видел, максимум — где-то вдалеке дым от перехваченной ракеты. А тут стало страшно: взрывается прямо над тобой. 

Я психически устойчивый, но все же загрузился после всех этих новостей про то, как кого-то сожгли, про жестокие убийства. Читаешь и вбираешь в себя весь этот ужас. Впадаешь в депрессию. 

После того как сорвалась сделка по заложникам и ХАМАС убил шестерых, меня триггернуло, и я пошел на митинг. Хотелось, как бы это сказать, выразить свое мнение.

Затем мне в русскоязычном чате в телеграме попался пост с поиском волонтеров. Я записался — хотел помочь чем могу. Нас привезли в какое-то место, что-то вроде военной базы, и весь день мы упаковывали еду, консервы и всякие мелочи для солдат. 

Примерно год назад все заложники вернулись домой. На улицах было почти ликование. Не то чтобы прямо ходили и кричали «ура!», но по лицам прохожих было видно, что они счастливы. Я тоже испытал некое счастье, прямо облегчение. Потому что эта жуть долго тянулась, сделки постоянно срывались, политики только и делали, что ругались, — хотелось, чтобы все кончилось. 

За эти годы я засомневался, хочу ли я жить в Израиле, и стал пессимистичнее смотреть на будущее. Хотя меня происходящее никак не коснулось. Я живу в доме с укрепленной комнатой, то есть моя спальня — бомбоубежище, никуда бежать мне не надо. Спустя пару месяцев после начала войны сотрудников нашей компании перевели на удаленку, поэтому я просто сидел и работал в этой комнате под звуки взрывов ракет. По идее, если бы ракета попала в стену этой комнаты, меня бы оглушило, но не убило. 

Я не изменился. Но страна, думаю, поменялась. Эта война, по сути, забила гвоздь в крышку гроба идеи о мирном сосуществовании с Палестиной. По ощущениям среди тех, кто раньше придерживался левых или центристских взглядов, многие сдвинулись вправо. 

Зина Капитовская, 74 года, пенсионерка, Хайфа

Когда узнала о происходящем 7 октября, охватил ужас, страх, ненависть. Жалость, как и у любого нормального человека, из-за смерти совершенно невинных детей и людей.

Мы знали о воздушных шарах, которые посылали из Газы, знали, что они нас ненавидят. Но никогда не думали, что это может воплотиться в такую страшную резню.

У меня давно была ситуация, когда я случайно не села во взорвавшийся потом автобус. После этого какое-то время не могла входить в автобусы. Израиль — страна, в которой в любой момент может что-то произойти. Но такую бойню, как 7 октября, нельзя было себе представить.

После 7 октября к психотерапевту я не ходила: оказывается, я достаточно морально сильный человек, справляюсь сама. Наверное, в том числе потому, что 7 октября не коснулось никого из моих близких. Мои внуки были в армии в этот момент, но не попали в эту мясорубку. Если бы попали, наверное, я бы сходила с ума точно так же, как и другие такие же родители, бабушки и дедушки.

Не могу сказать, что что-то изменилось в моей жизни после 7 октября, если брать обычную рутину. Не изменились и мои представления о безопасности. Не изменилось отношение к арабам, которые живут у нас по соседству: я их не боюсь.

Самое ужасное, что не создана государственная комиссия по расследованию нападения 7 октября. Есть закон о том, как должна создаваться государственная комиссия для расследования и кто в нее должен войти. После нескольких войн создавались такие комиссии. Уже прошло три года, а ответственных нет. Немногие заявили о своей ответственности и сами ушли со своих постов. В Израиле скоро выборы, и у вменяемых партий создание государственной комиссии идет первым пунктом программы.

У меня [после событий 7 октября] очень сильно изменилось отношение к правительству. Я считаю, они во многом виноваты, их нужно обязательно менять. [Премьер-министр Израиля Биньямин] Нетаниягу говорит одно, а что думает на самом деле, неизвестно. 

Проблема, конечно, началась не 7 октября, длится все это очень давно. Я не политик, не знаю, как это надо исправлять, но уверена, что необязательно нужна война.

Гавриэль Фельдман, 49 лет, редактор издания об иудаизме «Мир Торы», Иерусалим

7 октября был Симхат Тора. Я пошел в синагогу на самый первый миньян. Большинство приходит на другой, длинный миньян: люди много часов поют, танцуют со свитками Торы, общаются. Я пошел на первый миньян, потому что он очень быстрый, — чтобы вернуться домой к детям и с ними спокойно пойти на большие танцы [в синагогу]. 

В рамках подготовки к пляскам в помещении стояли большие напольные кондиционеры, они гудели, и сирен мы не слышали. О том, что что-то началось, я узнал, когда вернулся между сиренами домой. 

Потом были прилеты. В связи с этим встал вопрос, идти ли с детьми [в синагогу] или нет. Мы не знали что, но что-то явно происходило. Решили ненадолго пойти. Нижний зал в нашей синагоге оборудован как бомбоубежище. Когда мы пришли, стало понятно, что танцы сворачиваются.

Пошли какие-то слухи, потому что людей из нашей общины начали вызывать на войну. Что-то рассказали светские соседи. Было известно, что произошел прорыв и взяты заложники. Картина начала формироваться, но никто не понимал масштабов, сколько погибших и похищенных. 

Включать телефон или телевизор — это прямое нарушение Шаббата. Это можно сделать, если речь идет о прямой угрозе для жизни, — но этого не было. Ракетные обстрелы — ситуация для Израиля довольно обычная.

Это [отмечание Шаббата] сложный момент: праздник же, Симхат Тора. Есть истории про наших великих учителей, которые даже в ситуациях огромного личного горя с наступлением праздника это перебарывали и выполняли заповеди. После праздника такой человек возвращается в свое тяжелое траурное состояние, но в праздник он радуется, и это не театр.

Но мы люди простые… [Для нас] это довольно сложно. Из синагоги мы с детьми достаточно быстро ушли домой, потом уже были бомбоубежища…

На следующий день, когда закончился Шаббат и праздник, начались сборы для солдат. Потому что стало понятно, что государство не готово ни к чему. Армия не способна обеспечить резервистов необходимым. Утром 8 октября я купил и повез куда-то сумки с тем, что просили в первую очередь. 

Незадолго до этого у нас родился сын, с ним были определенные сложности [со здоровьем]. Это был наш шестой ребенок. Нам, опытным родителям, многим вещам пришлось учиться заново. Мы были сильно к привязаны [к уходу за ребенком], а на фоне шла война.

Я это переносил достаточно легко, супруге давалось сложнее. Тревожность, непонимание, как оно будет дальше, отсутствие чувства уверенности и безопасности.

Для многих в Израиле 7 октября стало крушением привычной картины мира, для меня — нет. Если человек исходит из того, что миром управляет Всевышний, а прогрессивное человечество пытается свернуть куда-то не туда, то ему понятно, что стабильность и умиротворенность — это немножко иллюзия, самообман. Если сегодня у тебя все ок, не надо думать, что так обязательно будет всегда. 

7 октября разбудило очень многих. В этом плане чудовищная трагедия имела позитивное зерно. Какое-то время в Израиле можно было наблюдать единство, о котором все так любят рассуждать. 

Потом, правда, единство разложилось на плесень и на липовый мед. Но стало понятно, что оно вообще возможно. 

Виталий Старов, 44 года, программист, Акко

Мы с женой уезжали из России из-за возросшего репрессивного фона и подозрения, что меня могут посадить. Понимали, что переезжаем в страну, где могут быть теракты, которая постоянно воюет.

В Израиль приехали месяца за три до 7 октября. Хорошо, что успели сделать все документы, кроме водительских прав. Удостоверение личности, проездной на автобус и электрички, присоединились к больничной кассе. После 7 октября все позакрывалось, потом работало с перебоями, я права себе полгода делал.

7 октября я проснулся, и у меня воспалилось ухо: видимо, потому что накануне ходил босиком по плитке [в квартире]. Ухо болело, отдавало в зуб. Вроде бы надо идти к врачу, но начал читать новости, и стало еще фиговее. 

Нападение ХАМАС было шокирующим: жесткая резня с кучей пострадавших гражданских. Видео, как заложников тащат через толпы в Газе, бьют и плюют в них, произвели сильное впечатление.

В тот же день на северных въездах в Акко выставили блокпосты, подогнали броневики с автоматчиками. От города до границы с Ливаном 10–15 километров на север, предполагалось, что «Хизбалла» может прорвать границу и дойти в том числе до нас. Но она ограничилась ракетными обстрелами. Были опасения, что начнутся волнения среди израильских арабов, но этого не случилось.

Первые обстрелы из Ливана «Хизбалла» начала через день-два, и затем сирены воздушной тревоги были много дней. Практически все ракеты сбивали, попадания были единичными. Бомбоубежища в Акко, как и во многих городах на севере Израиля, были завалены хламом, частично затоплены. Я как волонтер ездил их разгребать.

К Израилю после 7 октября мое отношение не изменилось, а к нынешнему израильскому правительству — да. Не в лучшую сторону: ни одну проблему не решили, а только усугубили. Не создана государственная комиссия по расследованию событий 7 октября. Непонятны цели войны, в которую втянулся Израиль, большие вопросы к способам ее ведения.

Я бы не сказал, что у меня ПТСР, и, наверное, мне не нужно к психотерапевту. Но и ничего хорошего в сиренах воздушной тревоги, естественно, тоже нет. Теперь идешь куда-то и всегда на автомате присматриваешься, где ближайшее бомбоубежище. Никакой опасности от арабов — в Акко их живет много — я при этом не чувствую. 

После 7 октября стало гораздо понятнее, почему так много израильтян ходят с оружием на улицах. Не вызывают удивления люди с армейскими автоматическими винтовками, покупающие продукты в супермаркете. Ну и в целом израильская армия, система безопасности показала себя с сильной стороны, показала, что способна собраться после даже огромного провала.

Акко — город небольшой, митингов за освобождение заложников у нас особенно не было. Но мы с женой несколько раз выходили с плакатами на пикеты у дорог, на раздачу ленточек, развешивали по городу баннеры. В Акко приезжали родственники заложников, мы с ними встречались. Основное требование — чтобы правительство согласилось на сделку по освобождению заложников.

Делали все это с местными жителями ивритоговорящими, русскоязычных там не было. Информации на русском языке о движении в поддержку заложников было очень мало. Я скидывал несколько раз в русские чаты Акко, но никто не пришел на акции. 

Израиль — небольшая страна, почти у всех, кто тут давно живет, пострадали знакомые или родственники [в террористической атаке], знакомые знакомых уж точно. Большинство израильтян считают, что их страна живет по европейским стандартам. А вид этой жестокости [во время террористической атаки] убедил их, что вот, напали варвары, с которыми не о чем договариваться. Отсюда и все эти заявления, что в Газе нет невиновных, что вместо Газы надо построить парковку. Эти заявления выставляют Израиль в самом плохом свете.

Обратно в Москву точно возвращаться не хочется. Бывает, накипает, и хочется уехать куда-то дальше [в третью страну]. Но тут мы граждане, а в другой стране надо заново проходить бюрократию. Учить еще один язык, если там не английский.

Так-то Израиль неплохая страна для жизни. Кроме войн и обстрелов.