«Разговариваю с таксистами, работниками ПВЗ, попутчиками в лифте. Муж ругается, но я не могу устоять» Как читатели «Медузы» справляются с одиночеством, с которым они столкнулись из-за войны? Вот несколько печальных писем

В августе «Медуза» выпустила большой материал о том, как война вызвала в России настоящую эпидемию одиночества. Наши собеседники рассказали, как вторжение разрушило их связи с родственниками и друзьями и как из жизни исчезли привычные контакты с окружающими. В той статье мы попросили читателей «Медузы» поделиться своими историями об одиночестве и изоляции, а также тем, как они выходят из этого тяжелого состояния. Публикуем самые интересные ответы.

Осторожно, в этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.

Александр

Миасс, Челябинская область

Мой круг общения изменился до неузнаваемости, потому что до 2022 года у меня не было как таковых взглядов на происходящее. В самом начале войны многие, с кем я общался, поддерживали войну, говорили, что так и нужно делать — убивать, бомбить и так далее. Когда я в 2026 году пересекаюсь с теми людьми, я вижу усталость в их глазах. Видно, что они хотят выговориться, хотят, чтобы это все прекратилось.

Войну и пиздец в стране я обсуждаю только с сестрой и ее мужем, у нас похожие взгляды. Мы не говорим о том, как плохо украинцам, — к сожалению, всех не пожалеть, всем не посочувствовать, сил на это не хватит. Мы пытаемся понять, как жить дальше, что делать, как принять правила игры и начать в них играть, даже если правила тебя не устраивают, придумать, как подстроиться, где-то смухлевать.

Чувствую себя ужасно, но жить нужно. Есть мечты и цели в этой жизни, например свадьба и рождение ребенка. Но эти вопросы откладываются, так как политически и экономически это сложно. Но нужно, ведь я этого так хочу. Поэтому стараюсь «попадать в ноты» [адаптироваться к происходящему].

Нас — молодых людей и не только — всех, кто просто хочет жить мирно, развивать страну и ни с кем не конфликтовать, надрочили на то, что, если будешь иных взглядов, лишишься свободы. Моральную свободу я уже потерял.

Игорь

Поволжье

Сразу, в феврале 2022-го, стало понятно, что реальность изменилась, и то, что было можно, стало нельзя.

Разговоры с людьми часто приводили к разрыву отношений. Я перестал общаться со всеми представителями старшего поколения — это было как разлом в скале.

В психологии есть такое понятие — сепарация от родителей. Так вот — тут она прошла ускоренными темпами. И буквально от родителей, и от концепции «Общество и государство — твои родители», которую нам вбивают в головы с детства. Я осознал, что перестал полагаться на внешнюю помощь. Например, не ожидаю, что, если попаду в аварию, меня будут спасать. Это привело к дефензивному (оборонительному, — прим. «Медузы») планированию жизни, риск-менеджменту. По сути, начинаешь выходить из дома как крестьянин в лес: в чуждую, опасную обстановку, где лучше всего — схватить что надо и назад, если жить охота.

Потом пришло осознание того, что если я буду, как раньше, как добрый самаритянин, чувствовать ответственность за все, то с таким количеством злодейства вокруг я перегреюсь и перестану функционировать. Поэтому постепенно я черствел. Моя зона ответственности сжалась до ста квадратных метров и трех живых существ.

Новости о том, что где-то кто-то погиб, уже не вызывают отклика. Они погибли, а мы — еще нет. Я погибну — всем тоже будет плевать, и это нормально.

Пришлось прекратить общение на русском в интернете. В какой-то момент понял, что главгад приватизировал язык. Теперь это его язык, а не мой, он решает, что и как на нем можно описывать, а что — нельзя. Ну, думаю, и хер с тобой, подавись. Я почти перестал потреблять русскоязычный контент, потому что на приватизированном языке не может выйти ничто честное, и я даже не буду пытаться искать. Исключением был очень короткий список авторов, включая «Медузу», — для оповещения о надвигающихся опасностях.

В итоге я стал общаться исключительно с иностранцами на иностранных площадках, на английском. Там можно практически себя не цензурить, но надо учитывать их острые темы. Это сложно. Но в чем-то проще: по сравнению с ментами, кэнселинг (культура отмены, — прим. «Медузы») — фигня, цена ошибки — меньше.

Когда в 2025 году в моей жизни появился ChatGPT, я испытал феерическое облегчение. Наконец нашлось что-то, что способно поддерживать дискуссию (и делает это, пожалуй, лучше, чем любые известные мне люди) и не оскорбляться, дополнять и уточнять модель мира в диалоге. Теперь я могу делать это без людей, не рискуя, что на меня настучат.

Я в целом живу в ожидании технологической революции, которая сделает все сегодняшние проблемы нерелевантными, страны и государства — избыточными, а расширения возможностей каждого человека — реальными. Жду, когда полностью исчезнет необходимость напрямую общаться с другими людьми, — потому что мы не умеем и не хотим учиться.

Я уже точно не хочу. Я лучше расскажу свои мысли ИИ-агенту, и пусть он дальше обсуждает все с таким же агентом другого человека или организации. Пусть будет такая прослойка, которая способна сгладить любые острые углы. Общением должна заниматься сущность без лимбической системы.

Нам всем через десятилетие-другое будет обидно вспоминать, что мы в принципе могли воевать и экономически прессовать друг друга за никому не интересные границы и флаги. Примерно как мы сейчас смотрим на крестовые походы. Но зная теперь чуть больше про человечество, мы не будем об этом говорить, а сделаем вид что 2020-х годов вообще не было.

Я больше не приемлю саму концепцию национального государства. Мы не живем на Земле, в Европе или Азии, не живем в таком-то национальном государстве. Мы живем в городе или деревне. Некоторые люди дальше нескольких дворов всю жизнь не выходят.

Я не хочу чинить сломавшееся государство, мы уже потратили на это десятилетия — и не преуспели. Оно как старая машина — в какой-то момент проще отправить ее на свалку и заменить чем-то концептуально новым.

Андрей

Москва

До войны у меня был большой круг общения, я довольно много тусовался. Большинство близких друзей разъехались по разным странам после начала войны и мобилизации.

Я не уехал, потому что у меня старенькая мама, и кроме меня у нее никого нет. К тому же я не знаю иностранные языки и не понимаю, что мог бы делать за рубежом.

Я всегда интересовался политикой и старался в нее вовлекаться, пока это было возможно. Если бы я даже смог переехать в другую страну, там у меня не было бы возможности участвовать в политической жизни. Это не добавляет желания уезжать.

Чтобы не сойти с ума, после начала войны я пару лет сидел на антидепрессантах. Благодаря им я совсем завязал с алкоголем. Решил, что если не завяжу, то сопьюсь. Так война вскоре после 24 февраля унесла жизнь моего приятеля, который не справлялся психологически, пил, из-за алкоголя не сделал вовремя инъекцию инсулина — и умер.

Теперь мне приходится экономить на антидепрессантах. Я фрилансер в сфере видеоконтента, и работы становится все меньше, на хорошего психотерапевта уже не хватает денег. А в ПНД идти страшно.

С кучей людей после начала войны пришлось порвать отношения из-за их позиции. С кем-то из родственников и коллег теперь общаюсь по минимуму. Осталось всего несколько человек, с кем я свободно могу обсудить, что происходит в стране.

По сути, я ушел во внутреннюю эмиграцию, прямо по Бродскому. Из дома выбираюсь изредка, на рабочие встречи с клиентами. Выходишь из подъезда, видишь плакат «Единой России», срываешь, через неделю — все повторяется.

Проводя время дома в одиночестве, стал много играть в компьютерные игры — прямо как в подростковом возрасте. Не сойти с ума помогают нейросети. С ними можно покопать какую-нибудь тему, например биографию Валентина Соколова; грустно, что не смог найти про него ни одного документального фильма, надеюсь, сделаю сам. Еще я иногда прошу ИИ провести со мной беседу, как будто он психолог. А одиночество в плане отношений с девушками скрашивают ИИ-секс-чаты.

Анонимная читательница

Москва

Я вообще человек одинокий, но после начала войны острее почувствовала потребность найти своих. Да, я читаю себе подобных в фейсбуке, но это не то. Хочется обнять живого человека.

Не могу удержаться и разговариваю такими прощупывающими, часто неосторожными фразами со всеми, с кем сталкиваюсь. С таксистами, работниками ПВЗ, попутчиками в лифте. Муж ругается, но я не могу устоять. Для меня это еще и какая-то кустарная социология — уж очень хочется знать, что происходит в обществе.

Игорь

Пермь

Когда началась война, я жил в Петербурге, но в 2024-м по семейным обстоятельствам переехал обратно в Пермь.

Тут все очень плохо. Если в Петербурге у меня был небольшой антивоенный круг общения, то с переездом он исчез. Я окунулся в атмосферу полной поддержки СВО. Здесь это так же естественно, как погода. «Правильность» происходящего даже не обсуждается. Обсуждаются смерть общих знакомых (героическая, разумеется), оружие, новые дроны, «коварные планы Запада».

Соседи встречают бойца СВО водкой и закуской и горланят до утра. Волонтеры, которые шьют маскировочные сетки, ищут (и находят) помощников. Школьники бегают по улицам и дразнят друг друга: «Ты украинец — нет ты — нет ты — украинец-украинец-хохол». В мозги жителей региона впаяны война и ненависть.

Найти здесь антивоенных единомышленников просто нереально. Я чувствую себя запертым в тюрьме страха. У меня осталась только моя семья, которая разделяет мою позицию. Мы инкапсулировались и прекратили какие-либо контакты с внешним миром и родственниками.

Практически невозможно изменить ситуацию. Уехать я не могу по ряду причин, основная — финансовая, да и родителей не могу оставить тут. Остается только смириться и ждать. Настоящая жизнь закончилась, остался только футляр от нее.

Анонимная читательница

Тему войны обсудить почти не с кем. Есть даже бытовые вопросы и опасения, о которых стало сложно говорить привычным образом… Чувствую одиночество, глубокую печаль, бессилие.

Обсуждаю это с психологом и со своим молодым человеком (пусть он и не на 100% вовлечен, я просто выговариваюсь). Стараюсь отдыхать на природе, больше контактировать с животными, чтобы справиться со своим психологическим состоянием. Сохраняю надежду. Делаю, что должна. Совершаю микродействия на пути к миру.

Александр

Подмосковье

В феврале 2022-го, когда все началось, я активно менял жизнь: ушел на новую работу в другую сферу, появилось много новых знакомств. Помню эти мысли: «Сейчас мне будет тяжело — не только потому, что я интроверт, а еще и из-за происходящего. Как общаться с новыми людьми, если они „Za“? Как быть, если таким окажется мой новый начальник?»

Но, как ни странно, нет. Я подключился к большому телеграм-чату специалистов моей сферы со всей России, полистал закрепы — и понял, что народ в ужасе, но сторонников войны там нет (или они не отсвечивают). А если откровенные зетники туда забредают, их быстро выпроваживают. Еще в начале войны там были очень уважительные закрепы типа: «Учитывая последние новости, давайте поддержим наших коллег из Украины».

С тех пор я сталкивался с этим за пределами чатов, в офлайне. Я фрилансер и сотрудничаю со многими людьми и проектами, иногда езжу на собрания, и везде консенсус: мы эту тему либо не упоминаем вообще, либо очень осторожно, печально и называем словом «беда». И на деловых встречах, и на вечеринках никто никогда не говорит о войне прямо, но по ощущениям, по тому, как люди отводят глаза и цедят сквозь зубы, я вижу, что всем очень противно. Несколько раз я смелел и более прямо высказывался в личных беседах — все всегда меня отчетливо поддерживали.

Я вижу, что вокруг меня много людей, у которых и сердце, и мозги на месте, — я даже не ожидал, что их будет так много. Если редко, но все-таки появляется кто-то из сторонников войны, я стараюсь быстро свернуть беседу, потому что понимаю: разубеждать бесполезно и опасно.

Александр

Волжский, Волгоградская область

Мой круг общения резко сократился, но я связываю это с переездом. С 2019-го по 2023-й я жил в Москве, потом вернулся в родной город.

В начале войны мы с близкими активно обсуждали ее, потом половина уехала (затем, правда, почти все вернулись). Сейчас я обсуждаю эту тему открыто только со своей девушкой, но дома и негромко. Рад, что невеста разделяет мои взгляды.

Хочется думать, что я меняю ситуацию. Проявляю доброжелательность даже с агрессивными людьми (но не всегда получается, потому что я и сам могу быть резок). На мой взгляд, люди сейчас за это сильно цепляются, радуются этому. У меня есть ощущение, что люди устали от насилия, грубости, милитаризма и прочего дерьма из телевизора. Устали от государственной риторики. Но при этом кажется, что сейчас человеку в России нужно не так много, чтобы скатиться в ненависть, насилие и радикализм. Хотя, возможно, я по себе сужу.

Полина

Рязань

После начала войны мой круг общения не изменился, но мы с мужем стали очень аккуратно подбирать слова в общении с теми, кто поддерживает войну. С самыми близкими друзьями эту тему не поднимаем, знаем, как они настроены, не хотим лишиться многолетней дружбы.

Радует, что мы с мужем поддерживаем друг друга и разделяем одну точку зрения. Без его поддержки было бы тяжело, и я бы точно чувствовала себя одиноко. Моя мама раньше поддерживала всю эту «движуху», но постепенно начинает прозревать, чему я очень рада.

Я пытаюсь сосредотачиваться на мелочах жизни — вкусной еде, новой одежде, приятных моментах с близкими, мини-путешествиях в соседние города. Немного волонтерю — помогаю расчищать городскую набережную с другими неравнодушными. Душа ищет возможность безопасного протеста, но пока я ее не вижу.

Вероника

Москва

У меня больше нет друзей. В 2022–2023 годах я много разговаривала с людьми про войну, пыталась переубеждать, а потом это как-будто потеряло смысл. Сейчас вообще стало неловко поднимать эту тему.

Переубедить моего жениха получилось, остальных — нет. Я ходила к [Борису] Надеждину, на выборы [президента в марте 2024 года], к Соловецкому камню, к [могиле Алексея] Навального. Мне было просто в кайф побыть среди своих, посмотреть на людей, даже молча. Порадоваться, какие они разные и как их много.