«Это был больше не мой город» Посмотрите на послевоенный Грозный на рубеже XX и XXI веков. Таким его запомнила и описала Лана Эстемирова в книге «Пожалуйста, живи»

В июне в издательстве «Медузы» вышла книга Ланы Эстемировой «Пожалуйста, живи». Это рассказанная от первого лица история о детстве в Чечне с мамой-правозащитницей (Натальей Эстемировой) в один из самых непростых исторических отрезков — между первой и второй чеченскими войнами и после прихода к власти клана Кадыровых. Важное место в книге занимают описания Грозного, где Лана и Наталья вынуждены были сменить несколько квартир — сначала из-за войны и вызванной ею разрухи, затем — из-за мошенников, отобравших у матери и дочери жилье. Чтобы проиллюстрировать эти отрывки, мы попросили Лану Эстемирову найти старые фотографии города, которые делали они с мамой или друзья семьи, и дополнили их архивными снимками работавших в Чечне фотографов.

Война вогнала чеченцев в нищету. Всех, кроме небольшой группы спекулянтов, которые даже из экономической катастрофы умудрились получить выгоду. Это был период неопределенности, когда ничего не работало. Инфраструктура и экономика региона были разрушены, попыток что-то наладить не предпринималось. Россия игнорировала условия Хасавюртовских соглашений и отказывалась выделять деньги на восстановление республики, которую только что практически стерла с лица земли. Налогов никто не платил, образование и медицина остались без финансирования. В маминых разговорах я постоянно слышала слова вроде «приватизация» и «ваххабиты», а еще имена, похожие на магические заклинания: Масхадов, Дудаев, Ельцин, Лебедь, Угудов, Басаев, Хаттаб-Радуев-Гелаев-Грачев… А еще то тут, то там все время раздавались выстрелы — чего-чего, а оружия у людей было хоть отбавляй. 

Когда маршрутка въехала в город, нас встретили ряды разрушенных зданий. Глазу не за что было зацепиться: кругом только бетонные руины на фоне белого неба. Меня поразило полное отсутствие цвета, город был как обескровленный, как будто кто-то взял и выжал из него все яркие краски. Казалось невероятным, что там продолжают жить люди. Спустя три года, в 2003-м, комиссия ООН признала Грозный самым разрушенным городом в мире. Прижимаясь к маме, я прошептала: «Что они сделали с моим домом?» Но на самом деле год, проведенный вдали от Чечни, стер большую часть моих воспоминаний. Это был больше не мой город.

Там, где с дорог убрали обломки, стояли блокпосты — примерно каждый километр или даже чаще. Уродливые неестественные конструкции с заборами в черно-белую полоску, покрытыми грязью. Некоторые из них превратили в импровизированные крепости — кубы шершавого серого цемента с маленькими отверстиями окон, окруженные стенами из мешков с песком. Они удивили меня: почему федералы так нас боятся?

Крошечная квартирка, в которой нам с мамой едва хватало места, находилась в десяти минутах ходьбы от школы. Мои самые ранние воспоминания родом оттуда — из этого тихого зеленого района, который сохранял еще следы недавних боев. Типовые многоэтажки соседствовали здесь с частными домами и огородами. Наша девятиэтажка после войны относительно неплохо сохранилась — кроме многочисленных следов от пуль и более глубоких выбоин от снарядов, все было цело. А точно такое же здание напротив недосчиталось нескольких верхних этажей, и одна его стена полностью обгорела. Даже детская горка, которая чудом уцелела в нашем дворе, выглядела калекой — ржавая, изрешеченная пулями, она походила на терку для сыра. Ее отлично было видно с нашего балкона. Стекла в балконном блоке были давно разбиты, и мама затянула рамы пленкой.

До войны Грозный был современным советским городом, пусть и не самым живописным, но довольно симпатичным и зеленым. После от него осталось серо-бежевое месиво обломков, среди которых торчали скелеты отдельных зданий. Многоэтажки в центре пострадали больше всего — здесь шли самые тяжелые бои. Ближе к окраинам было больше частных домов с огородами. Они спасли людей от голода во время обеих войн, но кусты и деревья не могли защитить от пуль, и почти все стены и крыши были повреждены осколками. Металлические ворота, за которыми дома пытались спрятаться, были обгорелыми и ржавыми.

Когда люди выбрались из своих подвалов и вернулись из лагерей для беженцев, они принялись красить и чинить все, что можно было восстановить. На некоторых заборах до сих пор виднелись написанные краской от руки знаки «Тут живут люди». Они были призваны защитить дома от местных мародеров и российских солдат, разорявших заброшенные кварталы. Теперь некоторые из этих надписей начали исчезать под свежим слоем ярко-зеленой краски. Весной среди изувеченных зданий буйно зацвели кусты сирени, наполнив воздух густым ароматом. 

В конце улицы, слева, стоял мемориал жертвам депортации. Он был воздвигнут во время правления Дудаева и каким-то образом пережил обе войны. Каждый день я смотрела на эту скульптуру в форме руки, сжимавшей кинжал, она словно парила за своим ограждением. На перекрестке мы поворачивали направо и через десять минут были уже у школьной калитки. Школа № 41 до войны считалась одной из лучших в Грозном и удобно располагалась почти в самом центре. Напротив нее стояло то, что осталось от стадиона. Разметка на беговой дорожке была еще видна, и школьникам иногда разрешали проводить там уроки физкультуры.

На входе в школу нас встречала преграда в виде обвалившихся стены и крыши — они лежали здесь на земле с конца девяностых. Сложно было поверить, что эти руины вообще на что-либо годились, но каждый день толпа детей входила сюда через ржавую калитку.

К октябрю 2004 года, когда мы прожили в квартире на десятом этаже месяц, стало понятно, что мама чуть преувеличила достоинства нашего нового дома. Во-первых, хоть мы и жили теперь на верхнем этаже, вид из окон открывался отнюдь не живописный: бескрайняя грязная пустыня, на которой ничего не росло, тянулась до самого горизонта. Ясным утром далеко-далеко слева были видны очертания высоких гор. Прямо по курсу в отдалении располагалась военная база, откуда время от времени доносились приглушенные выстрелы. Справа стояло здание почти идентичное нашему — десятиэтажка с рядами лоджий. По всей видимости, в советские времена это был образцовый район в пригороде Грозного, со школами и сквериками. А благодаря удаленности от городского центра наше здание в войнах почти не пострадало.

А что до хваленого лифта, так он работал примерно пятьдесят процентов времени. Когда он ломался, нам с мамой и всем, кто гостил у нас, приходилось пешком подниматься на десятый этаж. Но и это было бы терпимо, если бы ситуация с водой не стала с переездом еще хуже. В районе не было ни одного работающего крана. Два раза в день — утром и днем — к нашему дому приезжала старая советская автоцистерна со шлангом и громко сигналила три раза. Все соседи спешили спуститься к ней с ведрами и тазами, которые водитель наполнял за два рубля ведро.

К зиме 2007 года Грозный был увешан плакатами с лицами Путина, Рамзана и Ахмата Кадыровых. «Ты только посмотри на них, — шептала мама, когда мы проходили мимо. — Отец, сын и святой дух». Чеченское телевидение без конца воспевало заслуги Рамзана: Рамзан в одиночку разгромил гнездо террористов; Рамзан усыновил сына павшего друга; Рамзан вручил своей матери медаль. Благодаря маме и ее коллегам я знала, что скрывается за этим фасадом.