Второй антипутинский фронт: оппозиции в изгнании пора заключить коалиционное соглашение с российскими элитами, недовольными Путиным «Медуза» публикует анонимную колонку предпринимателя и культурного деятеля из Москвы

Уже который месяц независимые русскоязычные медиа обсуждают раскол в российских элитах. Считается, что к нему привели удары ВСУ по глубокому тылу, тупик на фронте, проблемы в экономике и блокировки интернета; недовольство Путиным в истеблишменте якобы нарастает. «Медуза» публикует текст, написанный предпринимателем, который работает в Москве в сфере развлечений — и регулярно общается с представителями российской элиты. По его мнению, именно сейчас антивоенной оппозиции, которая по большей части находится за границей, необходимо начать взаимодействовать с этой частью российского общества. Мы публикуем его на условиях анонимности («Медуза» объявлена в РФ вне закона).

Точка зрения редакции может не совпадать с точкой зрения автора.

Амбивалентная лояльность: кому служат российские элиты

Московский вечер, спектакль заслуженно модного режиссера, дорогие билеты и соответствующая публика — с отчетливой аурой социального успеха. Как и очень многое в столичной жизни во время войны, нарядная толпа в фойе театра выглядит абсолютно неуместно. В середине театрального действа — полукомическая массовая драка, и вдруг одна из актрис выходит на авансцену и начинает прочувствованно повторять: «Это надо прекратить. Просто надо это прекратить. Давайте это прекратим». Зрители бурно хлопают и возбужденно переглядываются, сигнализируя, что понимают друг друга. В едва освещенном зале явное ощущение подъема.

Ничего удивительного для четвертого года бессмысленной и кровавой войны, истощившей все материальные и моральные ресурсы страны, но стоит задуматься о том, кто именно пришел в этот вечер в театр. Это российские элиты — люди с сильными социальными позициями. Их поведение в зрительном зале на первый взгляд кажется неожиданным. Обычно они стараются не приближаться к политике (но не к власти) и безусловно лояльны существующему порядку — даже несмотря на войну. В каком-то смысле они и есть этот порядок. 

Впрочем, в этом нет чего-то исключительно российского — политический конформизм определяет элиты в самых разных странах. Однако авторитарные общества и их история дают дополнительный материал для размышлений о природе этого конформизма. 

Авторитарные режимы изо всех сил делают вид, что опираются на широкую поддержку населения, «народа», но их подлинной опорой служат элиты — и на уровне социальной механики, и на уровне деклараций. Так, в нынешней России социологические опросы раз за разом фиксируют, что группы с высоким достатком поддерживают войну намного активнее, чем группы с достатком ниже среднего. И это понятно: элиты — главный бенефициар сложившегося социального уклада и больше других социальных групп заинтересованы в его сохранении. Но именно это делает их лояльность амбивалентной: как только режим перестает служить гарантом статус-кво, она улетучивается. 

Наглядный и хорошо известный пример этой политической ветрености — крушение советского режима на рубеже 1980–1990-х годов. Выхолащивание идеологии, материальная деградация, принимавшая разные формы эрозия лояльности населения — все это сигнализировало, что режим больше не способен поддерживать социальную и политическую стабильность. Да, не элиты свергали социалистическую диктатуру — на площади выходила антикоммунистическая оппозиция, но именно отсутствие поддержки со стороны элит, их одномоментное «дезертирство» превратило советский режим в колосс на глиняных ногах.  

Может ли этот алгоритм обрушения авторитаризма сработать еще раз? Разумеется, мы живем в совершенно иных исторических декорациях. Сравнительно юный возраст путинской диктатуры, свободный экономический уклад, заведомо декоративный характер идеологии, разносторонняя связь с внешним миром, высокий уровень социальной модернизации — от позднесоветской эпохи сегодня отличается все. 

Но не само уравнение авторитарной власти, которая опирается на лояльность своих элит, одновременно коррумпируя их, запугивая репрессиями и симулируя «народную поддержку». Уберите или уменьшите даже одну из этих переменных во взаимоотношениях режима с элитами, и он окажется в фазе кризиса. Поставьте под вопрос все три, как это произошло в позднем СССР, — режим войдет в фазу краха.

Чтобы не пропустить все самое важное и срочное — установите приложение «Медузы». Отбросив скромность, скажем: оно удобное и классное. Если читаете нас из России, вам особенно понравится встроенный обход блокировок и безопасный режим (чтобы никто не понял, что у вас открыта «Медуза»). Неудобно читать — смотрите шоу «Что случилось» с Владом Гориным: он ежедневно обсуждает с гостями самые интересные события и тренды. Не хочется смотреть — слушайте главные тексты дня в «Радио Медуза». В общем, вот ссылка для скачивания приложения — вы знаете, что делать! 

Невидимый стейкхолдер: как поздне- и постсоветские элиты оказались вне фокуса продемократической политики 

Однако в аналогии с позднесоветским режимом для разговора об элитах важен не только сценарий его коллапса, но и ход последующего транзита. После крушения СССР советские элиты сохранили свой статус, но не стали частью продемократической коалиции и вообще остались вне фокуса новой политики. 

Новорожденному российскому обществу тогда не хватило чего-то вроде широкого социального пакта, объединяющего нарратива, позволяющего балансировать разные интересы в общей рамке политической и моральной идентичности. Оно как будто не получило общего веса: из-за отсутствия элит на политической сцене его конструкция перед лицом государства и бюрократии оказалась критически ослаблена. 

Александра Прокопенко, автор книги «Соучастники. Почему российские элиты выбрали войну?», говорит в связи с этим о «деэлитизации» и вообще предлагает отказаться от использования слова «элиты». Вероятно, само по себе это не предопределило траекторию путинского режима и ту точку, где он и мы вместе с ним оказались сегодня. Но все же отсутствие элит в политическом пространстве, их деполитизация стали одним из главных факторов, сделавших эту траекторию возможной. 

Теперь на повестке так или иначе приближающийся новый поставторитарный транзит. По какому сценарию он ни стал бы развиваться, очевидно, что российские элиты в целом, как это было и в случае предыдущего, постсоветского транзита, сохранят свои позиции и статус и в послепутинском будущем. Нет никакого способа, кроме, по-видимому, масштабной и многолетней кампании террора, подобной сталинской социальной революции конца 1920–1930-х годов, заменить нынешние элиты на какие-то другие, «правильные». 

Тем не менее эти элиты, главные стейкхолдеры будущего транзита, по-прежнему находятся вне фокуса российской продемократической политики — и сегодняшних политических и медийных стратегий оппозиции, и многообразных дискуссий о России после Путина. В неменьшей степени это касается и Запада: его риторика и практические шаги, неизбирательные экономические и визовые санкции если не сплачивают элиты вокруг Путина, то точно не способствуют их сепарации.

Две политики: почему российские элиты отторгают моральные аргументы

Вообще говоря, есть два понимания политики. Тут не нужны цитаты из философской классики — речь о словарных значениях, которыми мы сами пользуемся каждый день. С одной стороны, мы понимаем политическую деятельность как борьбу за воплощение социального идеала, с другой — как борьбу за аудиторию, за максимизацию поддержки — ради получения или удержания власти. 

На первый взгляд, эти понимания противоположны — первое относится к идеалистическому служению, второе ответственно за определение политики как «грязного дела». Но в действительности, они вовсе не противостоят друг другу, а в конкретных исторических проекциях могут совпадать или по крайней мере дополнять друг друга, хотя, конечно, далеко не всегда. 

Как правило, первое понимание принимает форму морального радикализма, а всякий радикализм в качестве политической стратегии обладает существенными ограничениями. Этические императивы, безусловно, мобилизуют сторонников соответствующих ценностей и вообще самоценны, но в то же время не имеют в виду тех, кто не разделяет эти ценности, часто отталкивают их и вызывают у них отторжение. Так происходит и в сегодняшней России. 

Российские демократические политики (если убрать за скобки их бесконечные склоки) и независимые медиа (в консолидации антивоенных и антиавторитарных групп они играют намного бóльшую роль, чем собственно политики) действуют в рамках первого, морально-утопического понимания политического действия. Они полностью игнорируют второе, утилитарно-прагматическое, имеющее в виду расширение аудитории за счет новых социальных групп и создание больших общественных коалиций.

Этический нарратив оппозиции ставит российские элиты перед несложным выбором между рискованной и морально обременительной политической радикализацией и безопасным конформизмом и безучастием. Тем более что режим по умолчанию гарантирует элитам статус-кво — и жесткие санкции за отступничество. 

Но есть еще одно обстоятельство, делающее российские элиты невосприимчивыми к этическому аргументу, — это их недавнее советское прошлое. Постсоветские элиты в значительной степени следуют за позднесоветскими, а позднесоветская эпоха была эпохой двоемыслия — фальшивого культа социалистических идеалов и торжества утилитаристской морали и оппортунизма за его кулисами. Именно там коренится скепсис нынешних элит по отношению к любому политическому идеализму. 

Перепрограммировать их едва ли получится — но это не отменяет ни возможности, ни необходимости их вовлечения в антипутинскую коалицию. Этический аргумент неоспорим, однако он необязательно должен быть единственным: оппозиция, независимые медиа и Запад могли бы диверсифицировать свою риторику. Разговор на языке внятного для российских элит утилитаризма не станет предательством и подрывом морально-политических идеалов. 

В конце концов для российской оппозиции коалиционное соглашение с элитами — это не просто возможность открытия второго антипутинского фронта, но и единственный способ самой вернуться в орбиту московской политики и стать участником транзита.

Нарратив для коалиции: как и о чем говорить с российскими элитами

Оппозиции есть что предложить элитам и даже пресловутому большинству. Элементы утилитаристского антивоенного нарратива очевидны: война разрушает не только украинские города и российские демократические свободы, к чему российское общество, увы, оказалось не особенно восприимчиво, но и все достижения поздне- и постсоветского государства. Война превратила Россию в изгоя, поставила страну в унизительную зависимость от Китая, лишила привычных экспортных рынков и в перспективе грозит утратой углеводородной ренты или, с другим акцентом, статуса великой энергетической державы. Ряд нетрудно продолжить. 

Устоявшемуся порядку теперь угрожают «военные» социальные лифты, подрывающие сложившуюся конструкцию меритократии, реваншизм контрэлитных групп под флагом провоенной идеологии, ползучая национализация и прочая «чрезвычайщина» военного времени, экономический спад и вполне вероятный политический коллапс. 

У этого нарратива есть безусловный главный герой, и задача остранить и демонизировать его фигуру, сделать идентификацию с ней обременительной не кажется сегодня слишком сложной. Образ немолодого диктатора, утратившего связь с реальностью, существующего в изоляции и параноидальном страхе за свою жизнь, скрывающего жену и детей и не пользующегося интернетом, не выглядит особенно притягательным.

Главное помнить, что разговор о безразмерной путинской коррупции, политических убийствах и жертвах военной агрессии не будет иметь особого эффекта, как ни увеличивай его громкость. Болевые точки российских элит находятся не в этической, а в прагматической плоскости. 

Путин антипутинского нарратива — это экстремист, революционер, атакующий сложившийся порядок, а не его гарант, каким он выглядел для элит еще несколько лет назад. Это тот, кто вовлек страну в военную авантюру и поставил на грань катастрофы, тот, кто разрушает статус-кво — раскачивает сакраментальную лодку, готовит России те самые великие потрясения.

«Позитивная программа» в этом нарративе тоже возможна, но здесь хочется оставить читателю простор для собственной фантазии. Главное в этом деле — социальная эмпатия. Язык благ и ценностей социальной и экономической стабильности, к которому будут восприимчивы деполитизированные элиты и на котором эта программа должна быть сформулирована, вероятно, далек от привычной продемократической риторики. Однако он не вступает с ней в противоречие, а значит, может послужить основой для большой коалиции постпутинского транзита. 

Демократизация сбоку: как заинтересовать элиты в демократии

Пусть ценностный фундамент этого будущего общества будет утилитаристским, а не идеалистическим — зато он будет общим, объединяющим. Демократия и сменяемость власти в этой рамке предстанут не самоценным воплощением отвлеченной справедливости, а функциональной системой сдержек и противовесов, позволяющей застраховаться от исторических эксцессов, подобных путинской диктатуре.

В конечном счете для учреждения демократии нужна не демократическая революция, а социальная трансформация, которая формирует реальный общественный спрос на демократические институты. Их работоспособность и устойчивость зависят исключительно от этого спроса. 

И парадоксальным образом нынешний исторический провал России создает благоприятные условия для такой утилитаристской демократизации. Он может сформировать в элитах запрос на ограничение государства, демократические процедуры и независимый арбитраж от противного, как это произошло, например, в Англии XVII века. Ведь именно пример экстремиста Путина демонстрирует, что стабильность и предсказуемость — это ротация власти, а не несменяемость.

Так или иначе победа демократии — это не приход к власти демократических сил, а утверждение общего пространства политической конкуренции. Общественное развитие — это путь компромиссов и коалиций. 

Но чтобы встать на этот путь, нужно сформулировать объединяющие, а не поляризующие общество интересы и нарративы. Тогда, возможно, российские элиты будут готовы на что-то большее, чем роль зрителей в окутанных темнотой театральных креслах. Готовы будут выйти из темноты.