«Это история русской культуры с точки зрения леса» Исследовательница из США Софи Пинкхэм написала книгу про особую роль леса в России. Мы с ней поговорили

В 2026 году вышла новая книга американской писательницы, журналистки и исследовательницы русской культуры Софи Пинкхэм «Дуб и лиственница: история лесов России и ее империй». Пинкхэм рассматривает экологическую историю и литературу, кинематогрaф и политику: от Стефана Пермского, старообрядцев и лешего — до деревенской прозы, Изборского клуба и войны в Украине. Журналист и автор телеграм-канала «Чтение с дефицитом внимания» Андрей Мучник поговорил с Пинкхэм о том, почему лес помогает понять Россию.

— Почему вы решили написать историю русских лесов?

— Я уже давно пишу о России, Украине и Восточной Европе. И я много размышляла об изменении климата и окружающей среде. В какой-то момент я начала придумывать книгу о том, как изменение климата повлияет на российскую политику, экономику и так далее. В итоге я отказалась от этой идеи, но пока я размышляла о России и окружающей среде, я стала вспоминать о лесах, лесных духах и прочих лесных персонажах из русской литературы.

Постепенно я начала понимать, что лес вместе с его реальными и воображаемыми обитателями — один из ключевых мотивов российской истории и культуры. Мне показалось, это хороший способ рассказать своего рода альтернативную историю русской культуры — с точки зрения леса. К тому же туда можно вплести и вопросы климата, и изменения ландшафта, и влияние ландшафта на политику, экономику, культуру.

Кроме того, книги о России, рассчитанные на массовую англоязычную аудиторию, слишком сосредоточены на нескольких, безусловно, важных темах: это Путин, Сталин и другие крупные фигуры, исторические и культурные. Но в них почти полностью игнорируются огромные пространства России. Например, о Сибири довольно мало книг — разве что в формате редких травелогов или в связи с ГУЛАГом. И это тоже была одна из причин, почему мне захотелось заняться этим проектом.

— Как вы вообще заинтересовались Россией?

— У меня нет никаких восточноевропейских корней. В колледже я увлекалась русской поэзией. После окончания учебы поехала по обменной программе в Иркутск — я потом писала об этом опыте в своей книге «Черный квадрат». Для меня это был настоящий культурный шок, но одновременно невероятно увлекательный опыт. 

В то время я интересовалась вопросами общественного здравоохранения — прежде всего ВИЧ и наркополитикой. В итоге я устроилась работать в Фонд Сороса, и моя работа в основном была связана с Россией, Украиной и Грузией, а также немного с Центральной Азией. И я захотела выучить русский язык, чтобы работать в этом регионе напрямую, без переводчика. 

— Как вы перешли от здравоохранения к литературоведению?

— Литература меня интересовала всегда, и я всегда хотела быть писательницей. В колледже изучала английскую литературу. Но после учебы мне хотелось повидать мир, путешествовать, получить какой-то жизненный опыт. Поэтому какое-то время я работала в сфере здравоохранения, и это было невероятно интересно. Но я поняла, что не хочу становиться врачом, медсестрой или профессиональным исследователем в сфере здравоохранения. Мне хотелось вернуться к литературе, культурным исследованиям, истории. Поэтому я снова пошла в магистратуру и вернулась к литературе.

— У меня возникло ощущение, что ваша книга — не просто история лесов России, а скорее история леса в русской литературе и культуре?

— Изучая регион, я всегда рассматривала историю вместе с культурой, прежде всего с литературой, но захватывала и кинематограф и с визуальным искусством. Меня интересует, как политика влияла на литературу вообще, и особенно в России и Советском Союзе — где политика и литература, конечно, были особенно тесно переплетены. 

Но дело еще и в том, что мне было любопытно исследовать взаимоотношения между лесом и человеческим сознанием, человеческим воображением. А это то, что можно почувствовать и понять в основном через литературу и искусство, особенно если говорить о периоде до XVIII или XIX века. В ранних исторических документах почти не встретишь размышлений о том, какие чувства вызывает лес. Доступ к этому опыту прежде всего дает литература. 

— Можно сказать, что леший — один из главных героев книги?

— Да, безусловно. Я хотела, чтобы книгу читали не как академическое исследование, а как захватывающий роман — за несколько вечеров. Но сделать это довольно трудно, когда сюжет начинается в эпоху неолита и заканчивается современностью. Потому что сразу возникает вопрос: кто в такой книге главный герой? Никто ведь не прожил от неолита до наших дней. И леший хорошо подошел на роль повторяющегося персонажа — сквозной фигуры, проводника, связывающего разные части истории.

— Меня поразил эпизод про Стефана Пермского, который вырубал священные рощи во время продвижения России на восток.

— Это было частью обращения коренных народов в христианство. Сам этот процесс интересен тем, что поначалу он происходил довольно неравномерно. Не было обязательной задачи обратить в христианство абсолютно всех под страхом смерти. Но Стефан Пермский, помимо прочего, пытался убедить или заставить местных жителей не поклоняться деревьям как идолам — а это была довольно распространенная практика. Происходила замена этих древоподобных божеств христианским Богом. И с процессом обращения в христианство связывалась не просто вырубка лесов, а именно ритуальное срубание деревьев. Вообще, одна из важных тем всей книги — это то, как нехристианские системы верований, почитавшие природу, были в какой-то степени вытеснены христианством, но одновременно сохранились в форме мифов, определенных культурных практик и так далее.

— Мне показалось интересным, что вы сравниваете российскую экспансию в Сибирь с продвижением США на запад.

— Между этими процессами есть как сходства, так и различия. На самом базовом уровне есть очевидные параллели в географии. Климат во многом похож, как и сами леса и ландшафты. Но главное — и в американском, и в российском случае речь идет об освоении целого континента или огромной его части. Это не колонизация территорий по ту сторону океана.

Но различия тоже очень существенны. Одно из главных — модель заселения. Американцы часто отправлялись на фронтир вместе с семьями, что позволило сразу создать полноценные семейные сообщества. Конечно, смешение с коренными народами тоже шло, но его было значительно меньше, чем в российском случае, где переселенцами были преимущественно мужчины. А те русские или славянские женщины, которые попадали в Сибирь, зачастую были ссыльными. Существуют довольно мрачные истории о борьбе за внимание каторжанок в восточной Сибири — этих женщин было так мало, что их ценили на вес золота, даже если осудили их за убийство мужа. 

В то же время такая модель переселения сильно влияла на степень смешения разных групп. Есть множество исторических свидетельств о русских поселенцах, перенимавших одежду коренных народов, их обычаи и так далее. Поэтому мне кажется важным воспринимать Сибирь как смешанное культурное пространство. 

Еще одно большое отличие, конечно, связано с климатом. Сибирь была менее привлекательна для заселения, а речные системы там были гораздо хуже приспособлены для торговли. 

— Вы также говорите о том, что российское продвижение на восток было менее насильственным.

— Оно все равно было очень насильственным, но там не было такого акцента на прямом уничтожении коренного населения, как в Северной Америке. Дело в том, что завоевание Сибири в огромной степени было связано с мехом. Пушнина и мех для русских были основными целями. Поэтому русские сильно зависели от местных охотников и торговли с ними. 

Это, во-первых, создавало стимул не уничтожать коренное население, потому что без местных охотников вся система просто не работала. А во-вторых, со временем это стало сдерживающим фактором и для массовой вырубки лесов. 

Еще одна вещь, которая меня совершенно поразила и о которой я вообще не знала до начала работы над книгой — что русские напрямую обращались к североамериканскому опыту, вдохновлялись им. Есть, например, история о том, как Бакунин, находясь в ссылке в Сибири, обсуждал создание Соединенных Штатов Сибири, которые объединились бы с Соединенными Штатами Америки. 

И еще важно помнить, что в Сибири почти не было крепостного права. Людям часто казалось, что там можно обрести свободу, невозможную в других частях России. Сибирская тайга была удобным пространством для тех, кто по тем или иным причинам не хотел подчиняться сначала российской, а потом советской власти. В тайге можно было скрыться от государства.

— И тут мы приходим к разделу о старообрядцах.

— Эта глава основана на замечательной книге «Таежный тупик» Василия Пескова, а также на более поздних репортажах о семье Лыковых. Это известная история о семье, которая уходила все дальше и дальше в леса Западного Саяна и прожила там несколько десятилетий. 

Лыковым удалось выживать в тайге несколько десятилетий, пока в 1978 году их случайно не обнаружили геологи, пролетавшие над горами на вертолете. Их биография напоминает истории Робинзона Крузо или Рипа ван Винкля — людей, выпавших из времени. Например, Лыковы почти ничего не знали о Второй мировой войне. 

Лыковы очень быстро стали настоящей медийной сенсацией — оставались ими и в 1980-е, и в 1990-е годы. В это нестабильное время они воплощали фантазию о выживании в дикой природе без какой-либо опоры на государство.

— А как вы нашли историю о племяннике Андрея Тарковского и его сотрудничестве с Захаром Прилепиным? 

— Я хотела написать о людях, стремящихся вернуться к земле, дикой природе, о выживании вне цивилизации. Здесь снова возникает параллель между российским и американским опытом. И в России, и в США есть огромные пространства относительно дикой и малонаселенной территории, где до сих пор можно попытаться жить как охотник или траппер. 

Кроме того, в книге у меня много говорится об Андрее Тарковском. Я удивилась, когда поняла, что создателем документального сериала «Счастливые люди» был его племянник — Михаил Тарковский. И еще больше удивилась, когда узнала, что он связан с Захаром Прилепиным и даже ездил на фронт в Донбасс. 

Мне кажется, большинство людей вряд ли знают о связи между агрессивным шовинистом Прилепиным и племянником Тарковского, живущим в Сибири и в каком-то смысле играющим роль охотника или траппера. Но все эти вещи связаны между собой — они даже могут быть соотнесены с ультранационалистической идеологией Изборского клуба. 

— Но в чем именно состоит эта связь? Как любовь к лесу и желание уйти от цивилизации связаны с национализмом? 

— Это связано с концепцией «русского ковчега», о которой Изборский клуб заявляет в одном из своих программных документов. Здесь, конечно, возникает параллель с Ноевым ковчегом. Речь о том, что существует некое пространство, сохраняющее чистоту, истину и, возможно, даже саму жизнь. Идея «русского ковчега» состоит в том, что Россия сохраняет свои ценности и в определенном смысле ценности истинной христианской цивилизации среди «потопа» гомосексуальности, феминизма, либерализма.

Отсюда — внимание ультранационалистов к деревянной архитектуре и стремление вернуться к земле. Согласно этой фантазии, невозможно по-настоящему почувствовать свою русскость, живя в современной квартире в центре Москвы; другое дело — традиционный деревянный дом. 

В текстах Михаила Тарковского меня заинтересовало, как он формулирует свою версию русского национализма — через Сибирь. Хотя Сибирь, конечно — не родина древних славян, это колонизированное пространство. Но в русском националистическом дискурсе о Сибири есть тенденция воспринимать ее как подлинно русское пространство именно потому, что русские пришли туда сравнительно поздно. 

Это можно связать с идеей Третьего Рима в православной традиции: русские пришли к христианству позже других, но именно поэтому теперь они воспринимаются как последние хранители истинной веры, как те, кто должен удерживать оборону против варваров.

— Это перекликается с другой частью вашей книги, где вы пишете о Валентине Распутине и деревенской прозе.

— Да, его понимание сибирской идентичности само по себе чрезвычайно интересно. Он ведь идентифицировал себя именно как сибиряка и даже в некоторых текстах довольно презрительно отзывался о европейских русских — как о людях, утративших связь с землей и потерявших свои ценности.

В «Прощании с Матерой» одна из центральных идей — что для сохранения традиции нужно буквально оставаться на той же самой земле. В романе деревню переселяют из-за строительства гидроэлектростанции, и для главной героини, Дарьи, одна из главных трагедий состоит в том, что она оказывается оторвана от могил родителей. 

— Похожие мотивы можно найти в книге «Русский лес» Леонида Леонова. 

— Интересный момент — Захар Прилепин не так давно написал объемную биографию Леонова. Это чрезвычайно любопытная фигура. В свое время Леонов был успешен, с точки зрения статуса и политического влияния он достиг почти такого же положения, как Горький до этого. Но сегодня о нем почти забыли — или же он воспринимается как своего рода курьез: автор огромных, тяжеловесных советских романов середины XX века, которые уже никто не читает.

Хотя сейчас к нему постепенно возвращается интерес, и некоторые его тексты действительно довольно любопытны. К тому же с конца 1950-х он стал практически профессиональным экоактивистом. Начал говорить о том, что русская национальная идентичность теснейшим образом связана с лесом, что уничтожение леса означает уничтожение самой идентичности. Леонов выглядит предшественником экологически ориентированной, но одновременно довольно националистической деревенской прозы.

В то же время, когда Леонов об этом писал, столь открытая критика вырубки лесов была довольно рискованной. В какой-то момент Хрущев даже посоветовал ему быть осторожней.

— Я никогда раньше не слышал о концепции war wilding — «одичании» ландшафта в результате войны.

— Это новая концепция, сам термин появился недавно. Речь идет о процессе, при котором ландшафт возвращается к более дикому, условно «естественному» состоянию в результате войны. В основном потому, что люди просто уходят: человеческая деятельность в регионе прекращается из-за конфликта, и это меняет сам ландшафт.

При этом важно не воспринимать это как «пользу» войны. Экологический ущерб от российского вторжения в Украину колоссален — как и человеческий, разумеется. Так что говорить о каких-то преимуществах здесь невозможно. Скорее речь идет о наблюдении за тем, как война трансформирует окружающую среду.

Интересный пример для сравнения, хотя он связан не с войной, а с другой катастрофой — Чернобыльская зона отчуждения. После того как оттуда почти полностью исчезли люди, выяснилось, что радиация оказывает на животных и другие нечеловеческие формы жизни гораздо менее разрушительное воздействие, чем ожидалось. 

Поскольку человеческая активность почти прекратилась, популяции дикой природы начали стремительно восстанавливаться, и сам ландшафт очень быстро изменился. Например, бобры меняют течение рек. То есть начинается возвращение к более естественному состоянию природы.

В книге я пишу об украинском контексте, там речь о реках, вернувшихся к прежним руслам после того, как из-за войны там оказались разрушены дамбы. А это, в свою очередь, позволяет возвращаться животным и растениям, связанным, например, с поймами рек. Такие изменения создают новые среды обитания и, возможно, оказываются экологически более устойчивыми, чем ландшафт, сформированный огромными советскими гидротехническими проектами.

Многие леса на востоке Украины — это искусственные сосновые посадки, созданные прежде всего для заготовки древесины. Но они плохо соответствуют природному ландшафту региона, который исторически был степью или смешанной лесостепью. 

Такие экосистемы требуют гораздо меньше воды — а воды там и так немного. Кроме того, смешанные леса значительно устойчивее к пожарам. А это сейчас особенно важно: мир становится жарче и суше, Украина тоже. Огромные лесные массивы с сухими, похожими на спички соснами — далеко не самая устойчивая экосистема.

Поэтому украинские экологи уже говорят о том, что, возможно, изменившиеся из-за войны ландшафты стоит оставить как есть, а не пытаться их восстанавливать.

— Почему вы решили закончить книгу рассказом об «Архстоянии»?

— Отчасти потому, что это одно из самых красивых моих воспоминаний о последних поездках в Россию. Образы прекрасных, почти магических деревянных скульптур, охваченных пламенем, подходили, как мне показалось, для сильного, театрального финала.

Что еще важнее — меня впечатлила подчеркнуто антинационалистическая философия Николая Полисского, основателя арт-парка «Никола-Ленивец». Мне хотелось закончить книгу на ноте надежды и красоты, потому что после полномасштабного вторжения в медиа заметна сильная демонизация россиян вообще. И хотя я крайне, крайне негативно отношусь и к войне, и к российскому государству, мне кажется, что у российской культуры и искусства все равно остается будущее.