«Развейте мой прах над Амуром» Татьяна Фролова — о своем друге, художнике Андрее Акузине, который покончил с собой в СИЗО

10 апреля театральный режиссер Татьяна Фролова рассказала у себя в фейсбуке о гибели своего друга, художника Андрея Акузина. Он повесился в СИЗО-3 Комсомольска-на-Амуре. Акузина арестовали 2 апреля за некий комментарий в социальных сетях; «Медиазона» писала, что, согласно одному из ботов в телеграме, анализирующему публичные комментарии пользователя, художник интересовался запрещенным в России движением «Артподготовка». Об Акузине известно очень мало. Ему было 53 года, он писал картины по меньшей мере с 1990-х, но почти не выставлял их и не показывал в интернете. «Медуза» расспросила Фролову о жизни, творчестве и взглядах художника.

— Как вы познакомились?

— Это было невероятное время, когда все было можно. В 1998 году театр «КнАМ», которым я руковожу, впервые делал международный фестиваль современного искусства специально для [французского театрального критика] Жан-Пьера Тибода. В то время он был московским корреспондентом Libération, ему в руки попал наш буклет, и он увидел фамилии драматургов, которых не ставили в Москве: Хайнера Мюллера, Фридриха Дюрренматта, Жан-Поля Сартра. Я попросила горожан помочь, наполнить фестиваль искусством — кто что может. Откликнулись разные художники — в том числе Андрей, который притащил картину с Луи Армстронгом.

С тех пор мы дружили. В театре мы работали по ночам, до шести утра. Он приходил, стучался. Андрей был как ребенок. Радовался всему, говорил: «Давайте движуху какую-то устроим». Помогал монтировать выставки. Когда стал работать дизайнером в бюро, бесплатно печатал нам промоматериалы или договаривался о скидках. Потом он на какое-то время устроился в Драматический театр художником-постановщиком, но ненадолго, ему там не понравилось. Так что из театра он ушел и [в июле 2021 года] основал собственное дизайн-бюро «Хаку».

— Андрей где-нибудь учился живописи?

— Нет, он был самоучка, и в этом была такая красота и прелесть. Он писал маслом. Любил масло и джаз. Но художником себя не считал. Если ему нравилась работа, вешал ее на стену, но картины никогда не дарил, как другие художники, и тем более не продавал. Вообще забил на это. Просто хотел прожить свою маленькую жизнь, как трава.

Он ничего не видел [из искусства]. В Питере побывал в прошлом году в первый раз. На него Питер произвел такое впечатление — все время слал мне голосовые, фотографии. Представляешь, что бы он сказал о Франции? Но он не знал никаких художников, просто брал краски. Его сын это унаследовал — в три, в четыре года рисовал просто охренительно.

Я все время думаю, зачем я делала театр в этом заточении, в лесу. Была тяга к красоте. Не было такого разнообразия, как здесь. Ты должен был сам создавать какие-то вещи, чтобы дышать. Мне кажется, у него такая же история.

К сожалению, у меня очень мало фотографий его работ. Даже не думала, что нужно все фотографировать. Это же Андрей, Андрюха. Опять чего-то кричит. Говорит, жить невозможно.

— В репортаже, которым вы поделились, показывают его работу «Немного о дзен». Что это за история у него была с дзен-буддизмом?

— Да-да, ту выставку организовали тоже мы. Он увлекался буддизмом, мы все увлекались. Учились медитировать, чтобы приводить мысли в порядок, не действовать по первому порыву. Андрею это как раз было нужно. Но он быстро это забросил, не хотел тратить время на медитации, хотел что-то делать. Не мог заставить себя сесть и дышать. Я говорила: «Надо медитировать». «Да-да, — отвечал, — надо. Это ты способна, а я не способен».

— Он участвовал в каких-нибудь выставках, кроме тех, которые вы устраивали в конце девяностых?

— Мне кажется, нет. Он бы мне написал. Он ничего не показывал ни в галереях, ни в интернете. Думаю, понял, что живопись не принесет ему денег. Если ты считаешь себя художником — значит, примеряешь на себя какую-то судьбу. Тебя не знают, надо суетиться, заниматься продвижением. Мы, дальневосточники, на это все забили. Для Москвы мы были никто, и он, и я.

— Но ведь он продолжал писать.

— Конечно, это было как воздух. Ты что-то все равно делаешь, и тебе это дает немножко смысла. В этом ужасе, в этой повседневности, которая убивает. Другое дело, что, когда ты в депрессии, писать картины очень сложно. Он пил в последнее время, но я не могу кинуть в него камень. Он был тонкокожий человек.

— Как у Андрея менялись политические взгляды?

— В нулевых Андрей смотрел наши политические спектакли и говорил: «Да что ты, Таня, мы хорошо живем. Вот я в бюро начал работать». Но постепенно у него открывались глаза. В 2011-м мы впервые вышли вместе на [протестный] митинг, и его взяли в полицию. 

С тех пор он сильно интересовался политикой, читал Эдуарда Лимонова, его стало заносить куда-то вправо. Мы не говорили о живописи — всегда или о музыке, или о политике. Он тогда слетал с катушек, кричал, что надо всех вешать на столбах. Но со временем он разочаровался в политике, занялся своей маленькой жизнью. Говорил, что Россия, мол, она вот такая, ее не поднять.

Я говорила: «Давай быстрее оттуда, неважно куда, давай что-то сделаем». Он отвечал: «Нет, Танюш, где я родился, там и хочу умереть. Развейте мой прах над Амуром». Он был лесной человек, обожал тайгу, не мог без нее жить. Его кремировали — наверное, исполнят это его желание.

За день до ареста он поздравил меня с днем рождения. Рассказал, что ему приснилось, будто театр «КнАМ» вывозит его из России в чемодане. Я ему сказала, что мне в последние дни тревожно, непонятно отчего. Он ответил, что и ему тоже — «аж колотит». Как будто мы оба чувствовали, что через несколько дней его не будет.

Его взяли утром 2 апреля. Не знаю, как они пришли: выбили дверь или он сам им открыл. Какой-то человек написал мне с неизвестного номера: «Очень плохая новость, Андрея Акузина взяли». Потом другой написал: «Андрей повесился в СИЗО». И все.

[После ареста] его контакт по-прежнему был онлайн в телеграме. Я ему не писала.

Мне кажется, за ним следили — как и за нами, за нашим театром. Он считал, что на него есть дело. Думаю, у него не было сомнений, что, если его заберут, он это сделает [покончит с собой], потому что он прекрасно знал, что творится в тюрьмах. Подозреваю, [в СИЗО] его склоняли [заключить контракт] на СВО. Он ненавидел эту войну, а когда ругался по пьяни, мог наговорить лет на 17. Он был прекрасный, непокорный человек, как Павел Кушнир.