Трамп называет Иран «режимом фанатиков». Но как на самом деле устроена Исламская Республика? Краткий ликбез «Медузы» Основанный на книге Никиты Смагина «Всем Иран»

«Режим фанатиков» и «террористы, место которых в каменном веке» — так Трамп назвал в своем обращении к нации руководство Ирана. На самом деле Исламская Республика вряд ли соответствует таким характеристикам — это сложно устроенный политический режим, в котором парадоксальным образом сочетаются теократия, демократия и даже марксизм. На основе книги востоковеда Никиты Смагина «Всем Иран» «Медуза» составила краткий ликбез о том, как устроена Исламская Республика. В нем мы объясняем, почему никакого «режима аятолл» в действительности не существует.

Политический режим Ирана: теократия с элементами демократии

Вопреки распространенному мнению, Иран управляется не «режимом аятолл» — хотя бы потому, что пост рахбара, или верховного лидера, по конституции страны может занимать лишь один великий аятолла. Рахбар — практически пожизненная должность, сменить его можно только по медицинским показаниям. Прочие духовные авторитеты, в том числе другие великие аятоллы, прямого участия в управлении страной не принимают. 

При этом рахбаром становится победитель выборной процедуры — голосования в Совете экспертов, состоящем из 88 богословов. Каждого из них, в свою очередь, раз в восемь лет избирают жители Исламской Республики — получается как бы вполне себе демократическая процедура. Правда, выборы членов Совета экспертов нельзя назвать совершенно свободными — за ними наблюдает Совет стражей конституции, обладающий полномочиями отстранять нежелательных ему кандидатов от участия в голосованиях различного уровня.

Но и это еще не все. Современные рахбары — не диктаторы в привычном смысле слова. Более или менее единолично страной правил лишь первый рахбар Исламской Республики великий аятолла Рухолла Хомейни, вдохновитель и руководитель Исламской революции 1979 года. Однако после его смерти в 1989 году другой сопоставимой с ним по значимости и духовному авторитету фигуры не нашлось. Поэтому два самых влиятельных на тот момент человека в иранской элите, председатель меджлиса Али Акбар Хашеми Рафсанджани и президент Али Хаменеи провели первую в истории республики конституционную реформу и договорились о распределении обязанностей: Рафсанджани стал новым президентом, а Хаменеи — рахбаром. 

По новой конституции Хаменеи получил верховные полномочия: он напрямую назначал половину Совета стражей конституции (6 из 12), который мог отклонить любой законопроект, предложенный в меджлисе; с ним согласовывали кандидатуры глав трех ключевых министерств — внутренних дел, обороны и разведки; ему непосредственно подчинялся Корпус стражей Исламской революции — самая могущественная силовая структура Ирана. Но при этом внутренняя жизнь страны протекала под управлением других институтов — меджлиса и президента, во многом взявшего на себя функции главы исполнительной власти. Рахбар как лидер государства, отвечающий за верность нормам Исламской революции, мог вмешаться в эти процессы, но делал это только в крайних случаях. Текущей политикой и ходом реформ занимались совсем другие политики — и они-то переизбирались на регулярной основе.

Многим сторонним наблюдателям кажется, что выборы под руководством несменяемого верховного лидера, контролирующего Совет стражей конституции, который решает, кого допускать на них, а кого — нет, являются фикцией. На самом деле политическая реальность Исламской Республики устроена иначе. Очень многое в ней зависит не от буквы конституции, а от реального влияния лица, занимающего тот или иной пост. И недавняя история Ирана знает сразу несколько случаев, когда президентами становились люди, обладавшие достаточным авторитетом, чтобы подвергнуть критике внешнюю и внутреннюю политику государства и предложить ряд существенных реформ для ее корректировки. 

Поэтому выборы парламента и президента Исламской Республики долгое время оставались конкурентными. Их результат, за редким исключением, никогда не был предрешен заранее, борьба между кандидатами была по-настоящему острой, а от результата в значительной степени зависело, какой будет жизнь населения на ближайшие годы. Поэтому иранцы охотно участвовали в голосованиях, о чем свидетельствует, например, явка на президентских выборах — в случаях особо острого противостояния к избирательным урнам приходили до 85% избирателей. В целом страна сохраняла верность идеалам, установленным основателем Исламской Республики Рухоллой Хомейни, но в их рамках склонялась то к реформистскому, то к консервативному курсу.

Конечно, такая система не могла быть устойчивой бесконечно: слишком явный перекос политической системы в пользу несменяемого верховного лидера, неизменно поддерживавшего консервативное крыло, должен был привести к поражению реформистского лагеря.

Это и произошло в конце 2010-х годов, когда друг на друга наложились сразу несколько неблагоприятных факторов. Смерть одного из «отцов» новой иранской конституции Рафсанджани (2017) значительно ослабила реформистов. Решение Дональда Трампа, в первый раз занявшего Белый дом, выйти из ядерной сделки с Ираном в 2018 году вновь навлекло на страну американские санкции, что немедленно сказалось на росте инфляции и ухудшении уровня жизни населения. Это дополнительно скомпрометировало реформистов во главе с президентом Рухани, который уверял, что после достижения договоренностей с Западом жители Ирана заживут лучше. В 2019-м в Иране стихийно вспыхнули массовые протесты против резкого повышения стоимости бензина, и власти ответили на них небывало жестким образом — с применением боевого оружия против демонстрантов. Только по официальным данным число жертв тогда составило от 200 до 225 человек, а оппозиция утверждала, что погибнуть могли до полутора тысяч человек. 

Все это привело к тому, что многие иранцы утратили интерес к политике. Консерваторы не преминули воспользоваться этим и с легкостью провели своих кандидатов сперва на парламентских выборах в 2020 году, а потом и на президентских в 2021-м. Казалось, в политической жизни страны наступил застой. Однако после неожиданной смерти в авиакатастрофе президента Эбрахима Раиси в 2024-м в Иране прошли новые выборы, и на них в упорной борьбе неожиданно вновь победил кандидат-реформатор — Масуд Пезешкиан. По-видимому, рахбар и Совет стражей конституции решили, что для устойчивости режима полезно будет возобновить движение электорального маятника от консерваторов к реформистам. 

Впрочем, дальнейшие события — 12-дневная война Израиля и США против Ирана летом 2025-го, внезапно вспыхнувшие протесты по всей стране на рубеже 2025–2026 годов, максимально жестокий ответ на них со стороны официального Тегерана и, наконец, новая большая война на Ближнем Востоке — смешали все карты. Прежний рахбар, Али Хаменеи, стал одной из первых жертв израильских воздушных ударов в конце февраля 2026-го, после чего новым верховным правителем Ирана избрали его сына, Моджтабу Хаменеи. Известно, однако, что и он был ранен в ходе того же налета. Весьма возможно, что политический режим Исламской Республики прямо у нас на глазах переживает существенную трансформацию, приобретая черты мобилизационного. Но однозначно подтвердить или опровергнуть это пока невозможно.

Идеология Ирана: ислам с элементами марксизма

Подчас можно услышать, что Иран чуть ли не тоталитарная страна, где все подчинено жестким религиозно-идеологическим требованиям, обязательным для каждого гражданина Исламской Республики. Более мягкая версия такого взгляда гласит, что Ираном руководят религиозные фанатики, которые тянут общество в Средневековье, повсеместно насаждают законы шариата и мечтают о максимально широком экспорте исламской теократии фундаменталистского толка. Действительность от подобного рода черно-белых оценок довольно далека.

Исламская Республика Иран ведет отсчет своей истории с краеугольного события — Исламской революции, которая началась в январе 1978 и завершилась в феврале 1979 года. Шах из последней на сегодняшний день иранской династии Пехлеви был свергнут, власть в стране перешла в руки революционеров, а уже среди них впоследствии выдвинулись исламисты во главе с великим аятоллой Хомейни.

Народная революция, сметающая традиционную власть и опрокидывающая вековые порядки, — порождение Нового времени и, в глазах многих левых мыслителей, явление, несомненно, прогрессивное. Но ислам, как любая традиционная религия, апеллирует к незыблемым патриархальным ценностям, к соблюдению буквы Священного Писания, в данном случае Корана, записанного в VII веке. Революция под зеленым знаменем пророка — нечто внутренне глубоко противоречивое, сочетающее одновременно прогрессивную и глубоко консервативную повестку, и идеология современной Исламской Республики изначально отмечена этой двойственностью.

Сращение ислама с левыми идеями не было персональным открытием Рухоллы Хомейни — как Ленин опирался на идеи Маркса и Энгельса, так и у первого иранского рахбара были свои предшественники, основатели политического ислама. Самым влиятельным среди них считается Али Шариати (1933–1977), бывший марксист, стремившийся соединить левую мысль с исламом. Уже его концепция «красного шиизма» подразумевала перманентную религиозную борьбу с социальной несправедливостью, притеснением и тиранией. В 1960–1970-е годы, накануне Исламской революции, марксистские идеи вообще стали широко популярны в Иране — и в силу близости к СССР, и в качестве реакции на государственный капитализм, насаждаемый шахом Резой Пехлеви. К концу 1970-х в стране действовали десятки активных марксистских объединений самого разного толка. Наряду с исламистами они стали главной движущей силой революции. 

После победы Исламской революции Хомейни и его сторонники разделались со своими левыми попутчиками — на это ушло не более двух лет. Но сами социалистические идеи при этом никуда не делись — исламисты с легкостью инкорпорировали в свои лозунги идеалы социальной справедливости и защиты угнетенных, тем более что ислам и так требует помогать слабым и поддерживать неимущих. Собственно «угнетенные» (перс. «мостазафан») — калька с марксистского «эксплуатируемые», которых Исламская Республика официально взяла под свою защиту. Это привело к целому ряду последствий, как социальных, так и экономических. 

При шахе, как любят упоминать его сегодняшние поклонники, в Иране действительно происходили прогрессивные общественные перемены — например, развивалось современное здравоохранение, вводились программы медицинского страхования, велась борьба с неграмотностью. Однако пользоваться этими нововведениями могла лишь примерно пятая часть иранцев, прежде всего зажиточные горожане, а всем остальным, особенно жителям сельских районов, блага цивилизации были недоступны.

Исламская Республика взялась устранить это неравенство и установила опеку над бедняками — подавляющим большинством жителей Ирана. Для них существуют субсидированные цены на основные виды товаров: бензин, электричество, воду, хлеб, им предоставляют программы беспроцентного кредитования для покупки жилья, им государство частично оплачивает медицинские страховки, для них школьное образование бесплатно полностью, а высшее — наполовину и так далее. Подобное положение дел в стране сохраняется до сих пор, в определенном смысле слова в Иране построен своеобразный социализм — хоть и в религиозной обертке.

В 1980–1990-е годы успехи новой социальной политики были очевидны. Множество людей получили доступ к современной медицине и образованию, в том числе высшему. По продолжительности жизни страна вышла в лидеры в регионе. Безработные стали получать пособие. Значительно продвинулась эмансипация женщин — они получили возможность учиться в университетах, им стали доступны медицинские услуги, позволившие резко снизить младенческую смертность, что, в свою очередь, привело к демографическому переходу и общему падению рождаемости в стране. Словом, по многим показателям Иран приблизился к уровню жизни развитых европейских стран. 

Но тут-то и крылась опасность, которая подстерегает авторитарные режимы, вставшие на путь модернизации. Народившийся в результате революционных преобразований средний класс в конце концов потребовал себе большего политического представительства и больших индивидуальных свобод. А поскольку режим в Иране все-таки базируется на принципах ислама, возникла парадоксальная ситуация: люди, получившие значительные выгоды от Исламской революции, все меньше разделяют эти принципы, все чаще отвергают религию как руководство в повседневной жизни и уже не связывают свое будущее с исламской республикой. Протесты, то и дело возникающие в Иране начиная с 1990-х годов, свидетельствуют о том, что большинству населения стало не по пути с режимом, — базовое противоречие между революцией и исламом по-прежнему дает о себе знать.

На это накладываются экономические трудности, переживаемые иранцами. В первую очередь они спровоцированы международными санкциями, под которыми Исламская Республика оказалась едва ли не с самого своего рождения. Но и «социалистический» метод распределения товаров и услуг оказывает значительное негативное влияние. Социальные программы, направленные на поддержку простых иранцев, съедают до половины бюджета страны. Фиксированные цены на базовые товары тоже не способствуют оздоровлению экономики. Настоящие рыночные реформы в стране всеобщего равенства, опирающегося на религиозные нормы, невозможны, а без них государство перестает справляться с взятыми на себя обязательствами. Время от времени ему приходится повышать цены на традиционно субсидируемые товары, и это неизменно приводит к протестам.

Так, триггером жестоко подавленных протестов 2019 года стал трехкратный скачок цен на бензин — притом что по европейским меркам даже повышенные иранские цены оставались мизерными. Триггером еще более кровавых протестов конца 2025 — начала 2026 года также оказались экономические причины — неустойчивость курса национальной валюты по отношению к американскому доллару. Пусть основатель Исламской Республики аятолла Хомейни и утверждал, что «народ совершил революцию ради ислама, а не для того, чтобы есть больше дынь», практика показала, что на длинной исторической дистанции «дыни» — точнее, базовое экономическое благополучие и предсказуемое будущее — оказываются важнее. 

Идентичность Ирана: великая нация + шиизм

Официальная пропаганда Исламской Республики утверждает, что 98% ее граждан — мусульмане. Спорить с этим трудно — мало кто из иранцев готов заявить вслух, что он не верит в Аллаха, пусть в душе и считает себя атеистом или последователем другой религии. Иранские законы запрещают выход из ислама — отступнику грозит смертная казнь. 

При этом подавляющая часть населения Исламской Республики — шииты, и этим во многом определяется их самосознание. К шиизму относится значительно меньшая часть мусульманского мира по сравнению с большинством — суннитами. В отличие от суннизма, шиизм опирается не просто на собственную трактовку легитимности наследования власти халифа — главы государства всех мусульман. В его основе лежит целый пласт религиозных мифов, восходящих к конкретному историческому событию — гибели имама Хусейна со своим отрядом в битве при Кербеле (на территории современного Ирака) в 680 году. По мнению шиитов, имам Хусейн предпочел смерть отказу от истинной веры — соответственно, их идентичность строится вокруг культа религиозного мученичества: неважно, ждет ли тебя в земной жизни поражение, главное — сохранить при этом праведность. 

Неудивительно, что даже в современном Иране так развит культ шахидов — героев-мучеников, отдавших жизнь за веру. Так, к шахидам причисляют павших на ирано-иракской войне 1980–1988 годов. Их именами называют улицы и площади, университеты и больницы. Их портреты украшают стены домов, рекламные растяжки, специальные стенды. В более мирные времена шахидами становились гражданские или духовные лица, пострадавшие на службе Исламской Республике, — например, доктора и медсестры, боровшиеся с пандемией ковида и умершие на посту. И хотя сегодня многие образованные иранцы относятся к культу шахидов с пренебрежением и даже презрением, он далеко не отжил свое: когда в январе 2020 года по приказу Трампа американской ракетой был уничтожен легендарный генерал КСИР Касем Сулеймани, его гибель оплакивала вся страна, а проводить шахида в последний путь собралась такая толпа, что несколько десятков людей были задавлены насмерть. 

Шиизм является доминирующим течением в Иране примерно пять последних столетий, и сегодня религия пронизывает культуру этой страны буквально на всех уровнях. Каждый год верующие надевают траур и устраивают массовые шествия и представления в память о гибели имама Хусейна — да и дни смерти остальных десяти имамов также являются официальными выходными. Ежегодно несколько миллионов иранцев отправляются в паломничество в Кербелу — к гробнице Хусейна в Ираке. Кроме того, нередки паломничества к различным шиитским святыням и на территории самого Ирана — в Мешхеде, Куме и других городах. Портреты имама Хусейна (притом что ислам запрещает изображать реальных людей) развешаны буквально повсюду. Даже равнодушные к религии люди на каждом шагу прибегают к ее языку, образам и сюжетам. Секуляризация современного иранского общества идет медленно — не в последнюю очередь потому, что религиозная идентичность иранцев тесно сплетена с национальной.

Иранцы гордятся тем, что история их народа насчитывает (по археологическим данным) 2500 лет, — и возводят ее к легендарным царям и героям, воспетым в эпической поэме «Шахнаме» великого персидского поэта Фирдоуси, жившего в X—XI веках. Столь почтенное происхождение позволяет иранцам свысока смотреть на своих соседей по региону — даже несмотря на то, что Древняя Персия в свое время была покорена Александром Македонским, в VII—IX веках Иранское нагорье подверглось арабскому завоеванию, а позже персы не раз попадали под власть тюркских династий. Та же принадлежность к шиизму для иранцев — повод для гордости: пусть они ощущают себя религиозным меньшинством, зато не смешиваются с суннитским большинством, а являются особой частью исламского мира.

Для того чтобы примирить противоречия между чувством национальной исключительности и не всегда победными страницами собственной истории, иранские интеллектуалы в начале ХХ века разработали концепцию «бессмертной иранской нации». Суть ее в следующем: иранский народ наделен такой мощной и древней культурой, что частью ее рано или поздно становились даже завоеватели. Все они — греки, арабы, монголы — внесли свой вклад в развитие великой нации, а значит, иранцы вправе гордиться своим прошлым без изъятий. 

Эта концепция окончательно сложилась в правление первого шаха из династии Пехлеви. Взойдя на престол в 1925 году, Реза-шах прибег к помощи немецких археологов, чтобы точнее датировать историю своего народа и укрепить представление о важности ее доисламского периода. Ученые не только установили, что в древности на территории Иранского нагорья жили народы, говорившие на языках арийской группы, но и — в духе популярных в то время расистских теорий — провозгласили древнее государство Ахеменидов «империей ариев». Резе-шаху так понравилась эта идея, что в 1935 году он официально переименовал Персию в Иран — по образцу древнего наименования страны при Сасанидах, когда она звалась «Иран-шахр», «земля ариев». Именно при нем в Тегеране и других городах страны развернулось масштабное строительство «под Древнюю Персию» — этот архитектурный стиль сохранил свое влияние и сегодня.

Реза Пехлеви активно укреплял еще одну составляющую национального мифа, почерпнутую в тех же сюжетах из «Шахнаме»: историю о падении великой страны. Легендарный древний Иран виделся приверженцам этого мифа центром вселенной, который, однако, пришел в упадок после арабского завоевания. Уже в конце XIX века, при династии Каджаров, сложилось господствующее мнение, что Иран отстает от западных стран в военном и промышленном отношении именно потому, что начиная с VII века подвергся исламизации. Шахи из династии Пехлеви активно эксплуатировали этот миф, стремясь с его помощью оправдать светский характер своего правления и курс на сближение с европейскими странами. Однако их попытка поставить национальный компонент иранской идентичности над религиозным потерпела крах — и в 1979 году дело кончилось Исламской революцией. 

Рухолла Хомейни, захватив власть в Иране, попытался, в свою очередь, проделать обратную процедуру: заменить национальную идентичность иранцев религиозной. Доисламский период истории был отброшен как несущественный, традиционная иранская культура была объявлена темным веком невежества и так далее. Ислам, утверждал первый рахбар, не знает национализма, поэтому все иранцы должны ощущать себя просто частью единого исламского мира. Квинтэссенцией такого подхода стала попытка запретить важнейший праздник в традиционном иранском календаре — Ноуруз, Новый год. Но и этот подход полностью провалился. В итоге был выбран средний путь — и с 1980-х годов в Иране укрепилась концепция «ирано-шиитской нации», которая гласит, что ислам шиитского толка и традиционная иранская культура переплелись так тесно, что разделить их уже невозможно.

Но и это равновесие оказалось нарушено, когда стало очевидно, что религиозный характер режима Исламской Республики противоречит интересам большинства иранцев. Уже в 2016 году празднование Дня Куруша Великого у его гробницы в Пасаргадах вылилось в масштабную антиправительственную манифестацию под лозунгами «Иран — наша страна! Куруш — наш отец!». А вскоре протестующие подняли на щит и лозунги секулярного национализма, связанные с именем шаха, изгнанного за полвека до этого: «Да упокоится твоя душа, Реза-шах!» В ходе самого последнего протестного эпизода зимой 2025–2026 годов демонстранты взывали уже не только к давно покойному первому шаху из династии Пехлеви, но и к его здравствующему поныне внуку — настолько, по их мнению, нормы Исламской Республики не соответствуют современному состоянию иранского общества.