Темный город «Медуза» провела в Белгороде пять дней. Вот что мы там увидели

Белгород пережил самую тяжелую зиму с того момента, как Россия напала на Украину, — с непрекращающимися обстрелами, перебоями с электричеством и отоплением, десятками погибших и сотнями раненых. Мы подробно рассказывали о том, что там происходило и как в этих условиях выживали местные жители. В марте 2026 года корреспонденту «Медузы» удалось приехать в Белгород. Он провел в главном прифронтовом городе с российской стороны пять дней — и теперь подробно докладывает об увиденном. Это свежий взгляд человека, который раньше не бывал в Белгороде — и никогда не был на войне.

Редакция «Медузы» осуждает вторжение российских войск в Украину и продолжающуюся военную агрессию со стороны РФ.

Аудиоверсию этого текста слушайте на «Радио Медуза»

I 

Белгород начинается с Москвы. Около вокзала шумно. Пьяный солдат, стоя почти у входа, спрашивает, где вход. Два молодых рома, держась за руки, просят на дорогу. Белокурая девушка несет небольшую коробку с надписью «Белгород». 

В центре зала стоят круглые столики. Многочисленные военные пьют пиво или газировку из пластиковых стаканчиков. Их легко разделить на две группы. Вот матерые контрактники, явно уже побывавшие на войне. А вот молодые, тощие, испуганные срочники.

В самом поезде солдат не видно. Зато туда-сюда курсируют проверяющие: пара в зеленых куртках, пара в черных и с оружием, начальник поезда. 

Мое место — у туалета. Всю ночь хлопают двери, приходится накрыться дополнительной подушкой сверху. Сосед напротив — крупный, коротко стриженный, с практичным городским рюкзаком. Военный? И как отличать военных в отпуске от гражданских? Когда рано утром поезд подъезжает к Белгороду, мужчина достает коробку с названием части. Все-таки военный. Ему звонят, он коротко отвечает: «Жди меня там, где автобусы на Харьков». 

Как только поезд останавливается и проводница открывает дверь, в вагоне начинает грохотать: «Белый город, мы с тобой, стой, стой». Эту песню в 2024 году написал шансонье и по совместительству депутат Госдумы от «Единой России» Денис Майданов. Премьера состоялась на крымском кремлевском фестивале «Таврида.арт» как часть «патриотического спектакля» «Мой дом» — о белгородцах под украинскими обстрелами.

Пока пытаюсь разобраться, куда идти дальше, замечаю у вокзала двух девушек. На скамейке перед ними — торт со свечками; они просят зажигалку или спички. На улице ветрено, втроем мы пытаемся закрыть от ветра огонь. С третьей попытки свечи зажигаются; их почему-то только семь. Одна девушка показывает на другую: «У нее сегодня день рождения!» Мимо ковыляют двое хромающих военных.

В здании вокзала темно и тесно (хотя и пусто). Справа кто-то дремлет. Слева пожилой мужчина радостно рассказывает кассирше, сколько у него осталось выходных в этом месяце. Повсюду стоят какие-то ограждения. Выход перекрыт. Чтобы выбраться, нужно пройти через небольшую постройку сбоку. Света в ней нет, зато стоит охранник. Выглядит так, будто всех приезжающих и уезжающих специально заставляют пройти через эту темную коробку: видимо, так легче проверить каждого. 

Иду в гостиницу пешком. В полутьме натыкаюсь на первое укрытие. Оно похоже на древний монолит: низкое и с узким входом. Внутри, конечно, тоже темно. Убежища в Белгороде повсюду. Вот, например, остановка внутри большой бетонной коробки. Но люди почему-то стоят в отдалении от нее, и кажется, что убежище создано исключительно для защиты самой конструкции, а не жителей. 

Днем темнота тем не менее отступает. Город лучится от солнца, приходится жмуриться. В глаза сразу бросаются контрасты. Убежища и однотипные военные в поношенной форме — и девушки в широкополых шляпах, грязные уазики в маскировочных сетках — и аккуратные кофейни и бары. Все как в любом другом крупном российском городе после 2022 года. Как бы город ни был близок к фронту, все равно будет продолжать делать вид, что война — это частность, лишь один из элементов жизни. 

На двери краеведческого музея — табличка «Безопасная зона», на кассе — магнит со Сталиным, внутри — выставка «Вместе мы сила». 

Вся выставка состоит из нескольких витрин. В первой — обломки ракет: чешские, британские, HIMARS; над ними — снимки Белгорода и области со следами разрушений: дома, нефтепровод, коммуникации. В следующей коробке — пораженные дроны и снова фотографии разрушений. Напротив — стенды с документами белгородской воинской части, участвующей в войне: снимки, форма, отличительные знаки. Прочие витрины посвящены организациям, которые работают в городе после бомбардировок: это в основном сотрудники «Водоканала» и теплосетей. Логика выставки — от разрушения к восстановлению. 

В центре экспозиции стоит огромный украинский дрон «Баба-яга». В нелетающем состоянии он похож на огромное притихшее паукообразное. Основная экспозиция, работающая тут же, совсем другая по настроению. Все безмятежно: какие животные обитают в Белгородской области, давно ли они там обитают, какие звери краснокнижные. Вот сова, вот лиса, а вот хищная птица схватила зайца.

В центральном, самом большом зале — история Белгорода с древности и до современности. Когда я захожу, смотрительница идет через весь зал и включает свет. Видимо, экономят. Вижу орудия древних людей, скифский алтарь для жертвоприношений, одна славянская культура, другая. Особое внимание уделено участию белгородцев в Полтавской битве и в отражении нашествия Наполеона. 

Целый раздел посвящен «Белгородской черте». Надпись на табличке: 

И ниже: «Строительство Белгородской оборонительной черты стимулировало процессы колонизации южных окраин Российского государства». Прозрачный намек: Белгородская область всегда была территорией пограничной, белгородцы воевали испокон веков. 

Слева от краеведческого — диорама «Курская битва. Белгородское направление». Перед входом стоят танки и артиллерийские орудия времен ВОВ. Сбоку — очередной монолит-убежище (как памятник совсем другой войне).

Панорама открывается с высокого балкона. Зритель смотрит как бы со стороны наступающих немцев, чтобы лучше разглядеть стройность рядов советских солдат и их заряженность на победу. Рядом — цифровая экспозиция рисунков: «Война и мир в детском творчестве». В большой коллекции — самые разные сюжеты: медсестры, переписка с солдатами, ранения, отдых в госпитале, наступление, возвращение к мирной жизни. Работы о Великой Отечественной войне и российско-украинской войне намеренно перемешаны. 

Иду перевести дух в модный бар. Шершавые кирпичные стены, винтажная мебель, а на экранах почему-то советская «Москва слезам не верит». Бармены доброжелательные, но неразговорчивые: рядом вокзал, мало ли кто здесь ходит и чем интересуется. 

Оживляются они, когда приходит подруга, которая недавно рассталась с парнем. Не сошлись интересами: он не хочет уезжать из Белгорода, безынициативен и работать пока не планирует. А она продала квартиру и собирается перебираться на юг. 

Разговор переходит на новую войну — на Ближнем Востоке. Бармен говорит: «Слава богу, пока был в Дубае, не задело ракетным ударом, хотя упало близко». (По сообщению белгородских властей, только с начала 2026 года от военных действий погибли не меньше 20 мирных жителей региона.)

II

Связь и интернет работают через раз. На кассах все ждут, пока пройдет оплата. В гостинице сразу советуют подключаться к местному вайфаю; он тоже нестабилен и постоянно падает. 

Зато вроде бы нет проблем с отоплением и электричеством, которые были после зимних обстрелов. В городе до сих пор работают несколько пунктов временного размещения для жителей приграничья, лишившихся жилья, и пункты обогрева. Один из них — прямо в здании городской администрации.

Военных по-прежнему с избытком. Их серо-коричневые «буханки» выглядят так, будто только что вынырнули из войны (а потом завернут за угол и снова в нее вернутся). Помимо контрактников, на улицах хватает и совершенно невоенного вида мужчин в хаки — аккуратно выбритых, в дорогих наушниках и с красивыми рюкзаками. Как будто милитари в Белгороде стало модным.

Замечаю указатели к подземным убежищам — более основательным по сравнению с уличными монолитами. Некоторые устроены в подвалах, некоторые — в парикмахерских и других неожиданных местах. В центре города можно расположиться в бомбоубежище внутри «Штаба общественной поддержки Единой России» (сверху — название партии, снизу — надпись «Ракетная опасность»).

Примерно так же органично на стендах у остановок соседствуют афиши юбилейного концерта Кая Метова, реклама спектакля «Мертвые души» и советы по сбору тревожного чемоданчика на случай масштабного обстрела.

К вечеру город вновь погружается во тьму. Освещают его только редкие вывески и автомобильные фары. 

В баре, где собираются молодые белгородцы, играет альтернативная музыка. На кранах с крафтом изображены поэты Серебряного века: Блок, Есенин, Маяковский и почему-то голая Ахматова. На одной стене нарисован огромный снегирь, на другой написано: «Сегодня никогда не повторится». Перед выходом — «Слава богу, я белгородец». 

Ухожу спать, в половину второго громко бахает. Просыпаюсь, из уличных динамиков звучит неразборчивый женский голос. Засыпаю снова. На следующий день читаю в новостях, что бомбили объекты энергетики, обещают перебои со светом. 

III

На выходных парк Победы выглядит празднично. Молодые мамы с колясками, тут же отдыхают солдаты. Гитарист поет песню Александра Маршала «Белый пепел». Рядом самозабвенно пляшет пожилой мужчина в оранжевой ветровке, чуть поодаль под Аллегрову вальсируют пожилые пары. На аллеях еще мокро, прямо среди весенних луж примерно каждые 50 метров стоят бетонные убежища-коробки. 

Вдоль аллеи — фотовыставка. По правой стороне — зеленые луга, цветы и лесные животные, по левой — военные будни. Снимки разбомбленных домов, солдат на передовой. Названия говорящие: «Руины», «Прилет», «Мастера», «Защитники»… Мимо проезжает машина с надписью «Спасибо деду за Победу». На обочине стоят двое военных и обсуждают сослуживца, который трудится не меньше начальника штаба, а должность имеет низкую. 

На холме в южной части города виднеется огромный православный паломнический центр. Идет служба, среди прихожан много молодежи. Они в основном стоят с матерями, те показывают, к каким иконам приложиться. Ближе к священнику — старушки. Раз в несколько минут почти все встают на колени. 

Выделяется молодой коротко стриженный мужчина на кресле-каталке. На его коленях, замотанных пледом, аккуратно выложены шапка, перчатки и четырежды свернутый шарф. Военная выучка. 

Священник устает, ему трудно говорить: «Адам и Ева были изгнаны из рая за то, что поддались соблазну. Вот мы, их потомки, тоже предаемся соблазнам, грешим, особенно по молодости, впадаем во все тяжкие. Но Иисус нас не осуждает. Он готов нас простить». О войне и трудностях жизни белгородцев священник не вспоминает, зато регулярно повторяет, что Иисус никого не осуждает. Он желает всем терпения во время Великого поста и просит подойти к нему.

Мужчина на каталке подъезжает одним из последних, хотя все уступают ему дорогу. После службы он растерянно оглядывается, пока не подходит местный дьяк: у него военный спрашивает, когда проводятся беседы перед крещением, и обещает приехать в понедельник. 

С наступлением ночи город сразу становится неприветливым — даже на выходных. Это вроде бы и не комендантский час (в Белгороде с 2022-го его так ни разу и не вводили), но машины ДПС, росгвардейцы и полицейские с мигалками ездят по улицам гораздо чаще. Хочется прятаться в подворотнях или в убежищах, чтобы с ними не сталкиваться. Кажется, что и другие прохожие стараются в темноте передвигаться как можно быстрее. Скорее сесть в автобус и уехать, не оставаться подолгу на улице. 

В одной из открытых допоздна забегаловок смотрят футбол. Кто-то отчаянно болеет, хотя матч идет в записи. Мужчина в черной куртке рассказывает приятелю: «О, у тебя брат 1993 года рождения, а я как раз в тот год только откинулся. Мне назначили „химию“, я походил немного и сбежал от нее». 

Собеседник в ответ нервно теребит карманы и вдруг достает целую кучу сим-карт: «Надо кому-нибудь? За 300 рублей! Их просто подключать! Берешь и быстро в МФЦ регистрируешь. Всего за 10 минут!»  

У него спрашивают: «Хоть не надо через Max активировать?» «Нет, не надо», — говорит он. 

Бар закрывается, на улице становится совсем темно.

IV

Собираюсь в зоопарк, он расположен на окраине. Ехать нужно через частный сектор и лесной массив. На одной из остановок обустроена зона для фотографирования: на стекле нарисованы народные костюмы, можно встать позади и подставить голову. 

Две женщины в автобусе обсуждают мужчин. Одна говорит: «У соседки мужик собирался на СВО уйти. Она ему скандал устроила, плакала так много». Вторая спрашивает: «И что, ушел?» — «Да, когда она спала». 

Автобус заезжает в лесополосу. В траве стоит баннер с рекламой магазина «Милитарист», на входе в него написано: «СВО скидка 30%». Зоопарк прямо по соседству, в нем малолюдно. Сонные звери выглядывают неохотно. Перед вольером дикобраза стоят люди и ждут, когда он вылезет. Медведь валяется в дальнем углу своего вольера. Волки тихонько шмыгают по деревянным дощечкам вдоль забора. Верблюды лежат в весенней грязи. И только лев со львицей томно ходят друг около друга по соседним вольерам.

В зоопарке тоже убежища. На одном изображен голубой олень, стоящий в едва различимом туманном лесу. На другом — около вольеров с тиграми — изображены кошачьи. Эти убежища используются только для людей, животные при тревоге остаются в вольерах (в 2024 году во время обстрелов в зоопарке погибла кенгуру Гранди, через несколько дней после этого от ранений умер лебедь-шипун). 

По пути в гостиницу встречаю пазик с военными и джип, покрытый маскировочными сетями, из которого виднеется крепление для артиллерийского орудия. От войны здесь никуда не скрыться. 

V

День отъезда получается нервным: много патрулей, машины с мигалками проезжают чаще.

Захожу в дом купца Селиванова, это постройка XVIII века. Во дворе стоят сюрреалистические скульптуры с вытянутыми конечностями зверей и людей. Осматриваю здание, смотрительница медленно идет за мной. Она зябко поеживается: «Эх, отопление у нас не очень работает». Потом спрашивает: «А вы откуда?» Отвечаю, что не из Белгорода. Она заметно тревожится, говорит: «У вас-то там спокойно, а нам здесь нужно быть начеку…» 

Это распространенная позиция. Желающих посетить город в 2026 году не так много; люди здесь держатся друг друга, чужих к себе не подпускают, а любого неместного, кажется, легко заподозрят в чем-то дурном. 

Поднимаюсь на второй этаж, прохожу зал с графикой по мотивам произведений Андрея Платонова (он некоторое время работал в Белгородской области). Пытаюсь пройти в следующий зал, но смотрительница вяло останавливает меня: «А туда не надо, ничего там нет. Там сети маскировочные плетут». 

Выхожу, на перекрестке поднимаю голову: на каждой из четырех сторон — по военному. Почему так много? Перехожу дорогу. Вдоль продуктовых лавок снуют десятки солдат: кто-то стоит в очереди за газировкой, кто-то закупается мясом. Ходят группами и держатся обособленно. Кажется, что выглядят они абсолютно одинаково и обсуждают все одно и то же — фронт. Иду, пытаясь не разглядывать их и убеждая себя, что присутствие такого количества военных — это обычное дело. Не получается.

В привокзальном кафе малолюдно. Двое мужчин за 50 оживленно беседуют о строительстве. Официант регулярно обновляет им настойки и закуски. Наговорившись, они уходят, оставляя после себя гору всего. Официант спрашивает: «Вы точно уходите, ничего не забрав?» Мужчины машут руками и направляются в сторону центра. 

К барной стойке подходит знакомый бармена:

— О, ты вернулся из Москвы! — говорит бармен. 

— Я так, на пару дней. 

— И как Москва, стоит? 

— Думаю, что Москва — это последнее, что упадет… 

— Она не упадет, она взорвется.